Страничка общины храма сошествия Святаго Духа
на Лазаревском кладбище г. Москвы
магазин

«Блаженный Николаюшка—Тотемский подвижник»
«Мы его воспринимали, как святого» — воспоминания местных жителей про блаженного старца.
Здесь собраны пронзительные истории жизни и скорбей жителей русского Севера в XX веке

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Оглавление:

  1. Вступление
  2. Свидетельство архиепископа Гавриила (Огородникова) о Николае Трофимове
  3. Рождение  Николаюшки. Его родственники и родина Сондуга
  4. Начало духовного пути
  5. Случаи духовной помощи и прозорливости старца в Сондугский период
  6. Николаюшка Трофимов во время войны
  7. Блаженный Николай и блаженный Ливерий
  8. Последние годы жизни в Тотьме
  9. Воспоминания местных жителей как ходили к Николаюшке в 1950-1958гг.
  10. Рассказы, собранные членами этнолингвистической экспедиции из СПбГУ в июле 2000 года
  11. Интервью с Александрой Алексеевной Кузнецовой
  12. Воспоминания Нины Николаевны Папылевой
  13. Воспоминания людей, записанные Ниной Николаевной на могилке старца

(Если вы общались с блаженным Николаюшкой или к нему ходили за помощью ваши родственники, расскажите нам, мы будем рады записать ваши воспоминания. Сейчас стоит вопрос о канонизации старца и любые материалы будут интересны:

связаться можно по телефону: +79262966605 диакон Николай. или +79262969706 Елена

или по электр адресу: nikolalazarev@mail.ru)

1. Вступление

Бесчисленным множеством подвижников блистает Вологодская земля.
Немало было их здесь и в начале XX века, и как ярчайшая путеводная звезда сияет среди них Николай Константинович Трофимов— или блаженный Николаюшка, как ласково звали его местные жители.
Это был удивительный человек, просиявший как яркий солнечный луч, среди темных безбожных облаков советской беспросветной действительности. Среди всеобщей борьбе с религиозностью, под неуспыным контролем органов НКВД, милиции и партийных чинуш в тихом провинциальном городе Тотьме он просиял как драгоценный камень, озаривший своим теплым светом бескрайние таежные просторы.
В самом городе, под носом у властей почти 10 лет жил подвижник: «яко един от древних“, блиставший духовными дарованиямии рассудительностью.
К нему шли, ехали, плыли, пробирались незаметно по ночам лесными тропами, летели на самолетах — сотни и тысячи людей отовсюду. Это был утешитель русского севера. В тяжелейшее послевоенное время, когда практически во всех семьях Вологодской глубинки мужья и отцы отдали свою жизнь за Россию. Было множество деревень, где ни один мужчина не вернулся домой живым, остались одни старики, женщины и дети. И надо было слабыми женскими руками воспитывать не одного, а множество детей и ходить на работу за трудодни, чтобы просто не умереть с голоду. Многим казалось, что выхода из этих бесконечных скорбей нет. Нужно было слово любви, утешения, человеческого тепла — этим изголодавшимся по правде душам, уставшим от бесконечного вранья и бессмысленных обещаний. Четкое и единственно правильное, слово от Бога. И блаженный Николаюшка это слово произносил. Он находил решение, возвещал волю Божию, как нужно жить, чтобы не погибнуть телесной и духовной смертью. Он говорил именно то слово, которое было нужно человеку. Даже не всегда это было слово. Многие вспоминают, что ему были открыты мысли и часто, он отвечал на мысли, а не на вопрос.
Первушина Мария Сергеевна рассказывала:“моя мама три раза ходила в Тотьму к Николаюшке. Заметила такую особенность — только подумает о чём, а Николай уже отвечал. Как будто мысли читал. Когда было тошно на душе и, казалось, никто не поможет, всегда обращались к нему люди. И муж её, тоже православный, почитал его и ходил к старцу. Мы его воспринимали, как святого».
Обычно на вопросы Николаюшка начинал производить какие-то непонятные действия: перекладывал предметы, гремел ключами, открывал ящики, дарил какие-то странные подарки, гладил по голове, и говорил о вещах, по-видимому не относящихся к делу, или давал Библию и просил почитать место, а иногда просто крестил больное место. Любил говорить загадками: «пойдешь по трем путям, по трем дорогам, кто был твой злейший враг, станет лучшим другом». Люди не понимали, что это значит. Но, проходило время и события поворачивались так, как предсказал Николаюшка. Всему находилось четкое и однозначное объяснение. Становилось ясно, к чему он призывал собеседников. Время показывало, что это было единственно правильное решение.
Во время войны о нем узнала почти вся Вологодская область. Он предсказал наиболее переломные моменты войны, которые полностью оправдались.
Гудкова И. В. в молодости жила в селе Режа, она вспоминает:
К старцу Николаю многие ходили в войну узнать свою судьбу, и он все предсказывал и сбывалось. «Москву не отдадим – наша будет, помогут морозы». За Ленинград все время молился – «пожары!“ А еще сказал: -“Сталинград выстоит, но крови много прольется». Из Монастырской с Режи бегали по ночам женщины к Николаюшке, когда не получали писем от своих мужей и сыновей, ушедших на фронт, чтобы их никто не увидел и спрашивали о судьбе своих близких. Нужно было добежать и вернуться обратно в темноте. Ходить не разрешали, и они по 2 по 3 человека бегали по ночам… Со всех соседних районов к нему люди ходили и звали его «святой Николаюшка».
Он был беспощаден к себе. Подвижник, молитвенник, постник, можно даже назвать отшельник. Библия не выходила у него из рук. Он был очень милостив и любвеобилен, но и строг к людям, пребывающих в грехах, и не собирающихся изменяться. Два года он прожил в лесу на озере один, молясь и подвизаясь. Любил ходить по заброшенным храмам и молиться в них, собирал брошенные книги и иконы. Для этого пешком исходил сотни километров лесными дорогами.
Ни компетентные органы, ни милиция, ни специальные врачи психиатрической больницы — никто не смогли сломать подвижника. Его множество раз забирали, сажали, называли «антисоветским элементом», хотели расстрелять, отправляли в дом умалишенных, но его вера препобеждала все, она пробивалась, как солнце сквозь грозовые тучи.
На церковные праздники в квартире, где он жил, собирались десятки людей, пели церковные песнопения, молились, поздравляли друг друга с праздником.
Николаюшка воспитал ученика и сомолитвенника— Ливерия Семеновича Дубровского, которого тоже почитают в Тотьме блаженным. Про него собралась целая книга воспоминаний и рассказов очевидцев, где перечислено множество случаев духовной рассудительности и прозорливости Ливерия.
С момента светлого успения Николаюшки в 1958 году прошло уже почти 60 лет и мало осталось свидетелей тех событий, но их дети бережно сохраняют в памяти воспоминания отцов и матерей и их слова мы не имеем права забыть и потерять. Родители их очень просили не забывать про Николаюшку и ходить на его могилку и просить помощи во всех скорбных обстояниях. На его могиле нет ни имени, ни фамилии, только большой деревянный крест, который поставили прихожане храма и протоиерей Георгий, но весь город отлично знает, чья это могилка, и прибегает со своими бедами и скорбями к ней. На могилке не иссякает источник чудес и исцелений. Песочек с могилки расходится по всей России.
Немало людей говорит о Николаюшке. Первая статья вышла 4 июня 2002 г. — материал для которой собирала Женя Неклюдова. Издательство Российской Академии наук выпустило книгу в 2004 году «Старчество России», где был опубликован материал о блаженном. О нем печатали в газете «Вера», издающейся в Вологде: «Христовенькие люди», «Вера», №    555, январь 2008 г. и еще отклик одной из школьниц: «Птичка у иконы», №    558, февраль 2008 г. На Прокопьевских чтениях в Великом Устюге в 2012г читался доклад Трубициной Анны: «Старец Николай». В 2015 году тиражем 20 экземпляров в редакции газеты «Тотемские вести» вышла книжка: Ольга Емельянова, Ольга Куксова «Дары Духа Святого». Тотьма 2015г.
Наибольшее количество материалов и воспоминаний было собрано Ниной Николаевной Папылевой, маму которой излечил Николаюшка, и мама всегда просила не забывать про него. Нина Николаевна много лет зажигает лампадку на могиле Николаюшки. Её благословила на это присная ученица старца Александра Алексеевна Кузнецова— «тетя Саша», как с любовью называет её Нина Николаевна. Она нашла множество живых свидетелей старца и записала в тетради все, что они рассказали, четко указывая, кто рассказал и где он живет, чтобы можно было подтвердить слова, записывает и воспоминания благодарных посетителей могилки о чудесах и помощи Николаюшки. Некоторых рассказчиков, очень любивших Николаюшку, уже нет в живых.
  1. 2.Свидетельство архиепископа Гавриила (Огородникова) о Николае Трофимове

Архиепископ Гавриил

Чтобы лучше понять значение Николаюшки для Тотьмы и ее округи приводим мнение архиепископа Гавриила (Огородникова), который с большой теплотой свидетельствует о старце.
В годовом отчете по Вологодской епархии за 1954 год владыка пишет:
«Выдающимся явлением в религиозной жизни Усть-Печенгского прихода, во главе которого стоит достойный протоиерей Геннадий Юрьев, следует признать подвижническую жизнь многолетнего молитвенника и душепопечителя старца Николая Константиновича Трофимова, бывшего псаломщика, 63 лет, живущего в г. Тотьме, о котором я упоминал в годовом отчете за 1951 год. Ранее он жил в деревне Сандоге, но его оттуда вывезли и одно время держали в доме душевнобольных в г. Кириллове. Где бы он ни находился, он привлекал к себе народ и в конце концов его привезли в Тотьму, где он в настоящее время живет в доме своего дальнего родственника.
Издалека приходят к старцу верующие люди за советом для разрешения своих житейских дел, другие обращаются к нему с просьбами помолиться об избавлении их от недугов. Без подобострастия и угодничества, всегда жизнерадостный, старец смиренно и ласково принимает посетителей. Больных утешает, вместе с ними молится об исцелении болящих, других наставляет и поучает, а иногда читает душеспасительные книги, всем советует ходить в церковь, а при прощании благословляет иконою. Много помощи и избавления от недугов и утешения в скорбях оказывает народу старец-молитвенник. Верующие не без основания считают его прозорливцем[1]».

Архиепископ Гавриил сам был незаурядным человеком и борцом за права верующих. В Ташкенте, где была его последняя кафедра в 1970 х годах известно много случаев, когда он исцелял бесноватых. Он был епархиальным Вологодским и Череповецким архиереем с 11 августа 1949 г. Б Организовал епархиальное управление, перевёл всех священников на постоянные оклады, навёл строгий порядок в храмах епархии. За период его управления епархией не был закрыт ни один из 17 её храмов, но все ходатайства об регистрации новых приходов оставались без удовлетворения. Часто совершал богослужения, на которых присутствовало много верующих, в том числе молодёжь. Рукополагал в священный сан недостаточно «благонадёжных», с точки зрения светской власти, кандидатов. В 1959 году была осуществлена провокация безбожников и владыку перевели на другую кафедру.

    3. Рождение  Николаюшки. Его родственники и родина Сондуга

 

 

Николай Константинович Трофимов происходил из старинного священнического рода, по линии матери—Казанских. Из Клировых ведомостей Сондугской Христорождественской церкви Тотемского уезда Вологодской епархии за 1880 год узнаем про его деда: Священник Николай Яковлев Казанский, 40 лет Кадниковского уезда Николаевской Ембовской церкви диакона сын[1]». То есть он 1840г рождения.
А из клировых ведомостей той же церкви за 1915г[2] узнаем дальше: «священник Николай Яковлевич Казанский из духовного звания. Окончил курс Вологодской Духовной семинарии по 2му разряду и в 1861г преосвященным Христофором Епископом Вологодским и Великоустюжским посвящен к сей церкви во священника 1865г. 28 янв. Состоял на должности помощника благочинного 1878-1882г. Затем был законоучителем в церковно-приходской школе с 1890 по 1903г. Уволен за штат по старости и слабости здоровья в 1903г».
У Николая Яковлевича и жены его Павлы Евгеньевны было несколько детей. Александра Николаевна—мать Николая Трофимова 1870г рождения и еще несколько. Свидетельство Клировых ведомостей на 1915г: «Вдов. Дети его. Алексей род. 1876г 12 февр. Состоит священником Двиницкой Михаило-Архангельской церкви Вельского уезда. Александр 1881г рожд 27сент. Ветеринарный врач в действующей армии. Лидия 1885г. род. 1 февр. В замужестве за священником Вожбальской Благовещенской церкви сего же уезда Владимиром Поповым».
В другом месте Клировых ведомостей Сондужской церкви за 1915г говорится, что сестра его мамы Лидия Николаевна состояла замужем за вторым священником Сондужской церкви Владимиром Александровичем Поповым.
Родители будущего подвижника Александра и Константин обвенчались 28 января 1891г. у деда Николаюшки — в храме на Сондуге. Это подтверждается также Клировыми ведомостями.
В каком месте родился Николаюшка пока неизвестно. В Клировых ведомостях Сондужской церкви об этом ни слова. Крестили видимо Николаюшку в Чаловской церкви, где жил и преподавал его отец в сельском училище. Сколько они прожили у отца — неизвестно, но он похоже вскоре умер.
Это можно заключить из прошения его матери о материальной помощи, сохранившемся в Клировых ведомостях.
Просьба о материальной помощи матери за 1915г. сообщает нам: «Александра Николаевна Трофимова 45лет—Просфорня дочь заштатного священника Николая Казанского. Вдова после умершаго учителя Чаловского земского училища. За исправление просфорнической должности получает по фунту ржи и овса с каждой ревизской души и по хлебу с дому. Других пособий ни откуда не получает. На должность определена Вологодским епархиальным попечительством о бедных духовного звания 1893г. 13 октября. Сын ее Николай Константинович Трофимов рожд. 4 февраля 1891? (1892) г. Состоит псаломщиком при Николаевской Ковжской церкви Кемского уезда Архангельской епархии».
Таким образом, если мать после венчания 28 января 1891г уехала к мужу, и сын родился в другом месте, 4 февраля 1892г (в справке о смерти указано, что он родился в 1892году), а 13 октября 1893г, она уже определена попечительством о бедных духовного звания просфорней к Сондужской церкви и переехала жить в дом сторожку около церкви в деревне Угрюмовская, значит к тому времени, отец его уже скорее всего умер. Это подтверждается и тем, что по воспоминаниям местных жителей, никто из них не помнил отца Николаюшки.
День своего Ангела Николай отмечал 22 марта, в день сорока мучеников в Севастийском море мучавшихся, поэтому указанная дата 4 февраля очень похожа на правду.
Николаюшка и его мать с 1893 года жили рядом с храмом в церковном доме. Который в народе звали «сторожкой», в нем часто останавливались путники и гости. Жили бедно. Настоятелем храма до 1903г был дед Николаюшки, а с 1903 по 1912г муж его родной тети.
***
Талашов Владимир Алексеевич, родившийся в деревне Марьинская Вожбальского с/сов свидетельствует:
Мать Николаюшки – Александра Николаевна, по словам местных жителей была добрейшая женщина, пекла просфоры, хорошо шила и помогала по всем делам в храме, и при жизни, и после смерти мужа. Она была прекрасной швеей и очень благочестивым человеком. Приходской дом, храм и школа находились рядом и образовывали собой треугольник. Так повелось до революции, чтобы школы были рядом с храмами. Поэтому дети очень любили из школы заходить в гости к Александре Николаевне, и она никогда без гостинцев их не отпускала.
О деде Николаюшки известно очень мало. Он тихо вел благочестивую жизнь в деревне. Жил рядом с храмом. По первому зову в любое время дня и ночи и в лютые таежные морозы шел совершать требы и таинства по всем деревням своего района, отстоящих друг от друга за десятки километров—настоящий деревенский священник-труженик. В начале XX века он был уже пожилым человеком.


[1] ГАВО. Ф. 496. Оп. 4. Д. 741. Л. л. 345-350. клировые ведомости за 1880г
[2] Клировые ведомости Сондужской Христорождественской церкви ч2. Послужные списки священно-церковнослужителей с их семействами и церковных старост и сведения о вдовах и сиротах подведомственных церкви. Стр 161. (Вологодский Архив.)

Храм Сондуга фото 2014г.

Пустые глазницы окон

 

  1. 6.Начало духовного пути

Николаюшка перестал проводить легкомысленную жизнь, начал молиться, поститься, предавался духовным подвигам, смирялся перед людьми, часто уходил в неизвестном направлении и пропадал неделями. Возможно, его первым духовным наставником был другой юродивый Талашов Алексей Васильевич, который жил с ним в одной деревне. Но есть и другое мнение, что он ходил в район деревни Монастырская в поселении Режа, где у него был духовный отец.
Здесь жили его родственники, с Сондугой была хорошая связь. На Двинице в храме Михаила Архангела служил дядя Николая— священник Алексей Казанский.
Когда начали разгонять монастыри в 1920-е годы, в этом глухом медвежьем уголке, поселились монахи, жили там и новомученики.
Рассказывает Фатиев Валерий деревня, бывший водитель. Он раньше возил из колхоза молоко. Коренной Режанин 1948г рожд:
«Мой отец был 1908 г рождения. Он окончил 4 класса церковно-приходской школы здесь в Реже. Он всех знал, и всех местных священников и причт. Моего отца, как человека верующего попросили исполнить задание. У нас была деревня 7 домов и там много кто скрывался. Это была перевальная база. Там жили монахи и разные, скрывающиеся от властей люди. Ночью приходят и ночуют, а на день уходили в лес и скрывались. Деревня называлась Колобово, в лесу, там ничего нет сейчас.
Эти люди наставляли молодого Николаюшку, учили его азам послушания и смирения, и отвечали на его духовные вопросы.
Здесь молодой подвижник Николаюшка духовно возмужал, и через несколько лет, в конце 30х годов уже сам прятал в лесах в Реже по теплым шалашам беглых монахов и «кулаков» от «народной» власти.
Вспоминает Овчинников Сергей Иванович (г. Тотьма, 82 года),
«После окончания техникума куда меня только жизнь не кидала. Посылали по направлению в основном в лесопункты. Работал и мастером, и начальником в Тафте, в Красном Бору. В Сямженском районе на реке Двинице. Сямжа недалеко от Сондуги. Дороги граничат в лесных массивах. В нескольких километрах от Сондуги есть река Сойга. Мы там строили дорогу лежневку для вывоза леса.
Рабочие из Сямжи много рассказывали про Николаюшку. Был он очень подвижным человеком, ловко и легко орудовал топором. Строил шалаши в глубоком лесу, у реки Сойги, которая впадает в озеро. Николаюшка строил избушки еще до войны. Строил в одиночку, чтобы никто не знал. В тридцатые годы его посадили в тюрьму, потом выпустили, так он еще дальше в лесу стал хорониться и избушки строил. Он прятал в своих избушках беглых монахов, из разрушенных монастырей, священников, и людей, скрывающихся от арестов. Люди приходили к нему за советом, а иногда ночами за помощью. Потом они уходили кто-куда, кто на стройки, кто в города уезжал. Строилась Пятовка за рекой Сухоной. Многие работали под чужими именами, фамилиями, кто как сумел устроиться. Властям стало известно, и Николаюшке самому пришлось скрываться, жить в избушках, скитаться по деревням Вожбальского с/сов. просить милостыню. Его забирали не один раз, сажали в тюрьму, но выпускали. По хозяйству Николай умел делать все, хоть и был худенький, да и зимой одевался очень легко, не кутался в полушубки, ходил очень легко одетым, вел аскетический образ жизни, как монахи».
Строители находили много странных шалашей. Как объясняли местные жители, шалаши строил Николаюшка для священников и монахов, которые прятались в лесах после разгрома их монастырей. Их искали и ловили, но когда приходила милиция, то монахи уходили дальше в лес. В этих местах тайга натуральная. Несколько деревень на десятки километров и спрятаться было где. Вокруг множество лесных рек и озер, где водилась рыба. Так Николаюшка спасал людей от ареста и верной смерти в лагерях.
Кто там жил, установить очень сложно, но точно известно, что в них некоторое время скрывался Михаил Черепанов — будущий староста храма в Усть-Печенге. Михаилу удалось потом подправить свои документы «врага народа» на лесопункте Коротковском у руководителя Шушлябина. Он принимал всех людей с «неблагонадежной» для властей биографией и изменял кому отчество, кому имя. Михаил сумел поменять у него в своих документах отчество. И таких людей было немало. И монахи, и потенциальные кулаки поменяли у него свои отчества и имена. Когда в 1941 году всех подряд забирали на фронт, то они пошли туда «с чистой биографией», и дожившие до конца войны, вернулись домой, благодаря Шушлябину и Николаюшке.
Вспоминает Попова Зинаида Александровна (1947 г.р.) коренная жительница Режи:
«Черепанов Михаил был родом из дер. Гридино. У них была мельница, масляный завод (льняная мельница). Вся Тотьма к ним ездила. Дорога была лесная, оканавленная, ездили на лошадях, но и пешком ходили. А еще ходили к старцу Николаюшке Сондугскому. Особенно много ходили к старцу во время войны. Николаюшка был блаженный, он советовал, как надо поступить и ходили к нему узнать судьбу своих сыновей, мужей, если писем не было долго. Кому говорил, что молить надо за здравие, а кому Царствие Небесное и все сбывалось. Власти были очень недовольны, поэтому ходили ночью, ходили по 3-4 человека, чтобы не так боязно было. А вот с Двиницы жители, его считали вообще своим человеком, они считали, что там его родина. А люди в перепутье часто заночевывали в Сондуге в сторожке, где жил Николаюшка. Потом, старца, стали изгонять власти, но все равно это никого не пугало, люди тянулись к нему».

Церковь на Реже в честь Преображения Господня

  1. 8.Случаи духовной помощи и прозорливости старца:

Сондужане рассказывали, что если давали, то Николай брал милостыньку, собирал по деревням кусочки хлеба. И в лесах любил уходить в охотничьи избушки и там в одиночестве молиться.
Рассказ Александры Дмитриевны Завьяловой:
“Николаюшка ходил по избушкам охотничьим, которых много было вокруг Сондуги и останавливался в одной из них и молился. В них всегда были спички, керосин и лампа керосиновая. На севере есть правило, что если ты пришел в избушку охотничью, то там всегда оставляют соль, спички, сахар, какую-то крупу, что если кто-то  заблудится в лесу и выйдет на избушку, то мог бы прожить какое-то время. Поэтому если пришел— можешь пользоваться, но уходя, оставь что-то  от себя. А Николаюшка, останавливаясь в избушках, никогда ничего там не брал и не трогал».
Его очень любили. Говорили, что Николаюшка то полем бежит, то лесом бежит, куда-то торопится, и молитву читает. Одежда заплатка на заплатке. Спит под открытым небом, где придется, постоянно молится. Старец был болезненный. Правый бок парализован, руки слабые, сухие.
***
Некоторые считали его сумасшедшим или человеком со странностями. Даже мать поначалу не понимала его и говорила «да он убогий“. Его пинали, над ним смеялись, обзывали, кидали в него камнями. Он молчал, все терпел и молился. Шло время, годы, а Николаюшка твердо стоял на своем новом духовном пути. Неизменно шел путем исполнения евангельских заповедей, никуда не сворачивая, не пытаясь уйти от скорбей, все переносил с радостью и благодушием. И в какой-то момент открылся у него дар духовной рассудительности. Скажет, как надо сделать, оказывается, что так и надо. Изобразит что-нибудь  непонятное, а потом это происходит. Как скажет, так и сбывается.
Очень любил Николаюшка молиться на ключиках, которых вокруг Сондуги много. Вода в них удивительно чистая и холодная. Часто его там встречали, молящимся. До сих пор местные жители указывают один большой ключик на Сондуге —как ключик Николаюшки.
На берегу речки Сондуги, где она пересекает дорогу на Сондугу, большой холодный ключик. Эту воду раньше всегда освящали на Крещение и вода эта целебная. На этом ключике любил очень молиться Николаюшка. Рассказывали, что рядом с этим ключиком был маслозавод. И c маслозавода приносили в ключик фляги остывать, и они не портились. Светлана Завьялова один раз растопила масло, принесла с ключика воды и полила, и растопленная масса сразу сплющились и стали единым куском. Вообще вокруг Сондуги очень много ключей по низине, а выше река Сондуга начинается из болот, поэтому весной она обычно бывает желтой, болотной, но она обезораживает все бактерии, как антисептик».
***
Игнашева Мария Ивановна (г.Тотьма, 90 лет):
«Знала Николаюшку, была еще молодая, запомнила его. Он был высокий, довольно красивый, но обросший весь, с бородой и распущенными волосами, казался странным. Мы маленькие боялись его, но он всегда говорил, что не надо бояться, ни кричать, ни размахивать руками, ни бегать. Погладит по голове и скажет: — „Веди себя тихо“, и молился. Ходил всегда с Библией. Моя мама рассказывала, что он был очень умным, красивым, умел играть на гармошке, учился сначала в приходской школе, потом в духовной семинарии. Мама была его крестной матерью, и он звал ее Божаткой. Моя мама – Анастасия Степановна Игнашева, была коренной сондужанкой. Маму его Александру Николаевну я помню, она пекла просфоры при церкви. Умерла она, наверное, еще до войны и похоронена около церкви.
Мама рассказывала, пошли в церковь, думаем, сколько пирожков дать Николаюшке? — Двух жалко, а одного мало. Принесли два каравая. Он посмотрел и сказал: -“Да, ведь, мне и одного хватит“, и улыбнулся.
После войны его снова арестовывали, но отпускали. Когда он жил в Тотьме у больницы, я приезжала и ночевала у них. Хозяева тоже были сондужане, и наши все ночевали у них. У Николая была отдельная комната. В красном углу стояли иконы. Сколько людей к нему шло за советом, да благословением. Он очень уставал, а люди шли и шли.
Я после его смерти всегда на его могилку ходила, а теперь сама старая стала только в Троицину субботу хожу».
***
Сажина Анфия Ивановна (г. Тотьма, 83 года):
Когда была революция Николаюшке было 25 лет, в 32-м вокруг раскулачивали друзей, к 40-му разгромы, аресты, вот вся его жизнь. А дальше – разрушение храмов, детище его деда и матери и его самого. Потом тюрьма, больница для сумасшедших — как его государственная машина только не молотила.
Я видела у него церковную книгу и открытку от друзей из семинарии, где Трофимова Николая Константиновича поздравляли с праздником.
После смерти матери, за ним ухаживала Анна Завьялова с семьей, или Епаненкова (Епониха), как ее звали в деревне. Их семью раскулачили, у них было большое хозяйство. У нее был сын Василий, а жить им было негде, они и поселились у Николаюшки. По дому он делал все сам. А когда его перевезли в Тотьму, его взяли к себе Василий и Павла Цыбины. Я решила сходить к нему за благословением, уехать куда-нибудь в город. Сначала хотела в Вологду уехать. Он сказал: «Поезжай, сначала, жить будешь в большом городе у большой реки. Кругом будет светло, электричество“. Так и вышло, доехала до Вологды, но там решила ехать в Ярославль. Жила на берегу реки Волги, а работала на заводе, где делали электролампы».
По воспоминаниям сына Калисфении Сергачевой:
“Я был маленьким, мне мама рассказывала. Николаюшка был добрым. Помогал людям и просил не отступать от Бога. Коммунисты за это его очень не любили. Но он делал свое дело. Молился, читал Библию. Из райкома партии посылали двух милиционеров на лошади, чтобы арестовать и привезти его в тюрьму. Милиционеры приезжали, а он отогревал их горячим чаем и заводил беседу. Так их разговорит, что они сидят, сидят и решат, а не за что его арестовывать, он всю им правду сказал. Приезжают пустые. Из милиции второй раз посылают, уже других. На второй раз повозка пришла опять без Николаюшки. И только на третий раз сказали без Николаюшки, не возвращаться. Так его тогда и арестовали. Но продержали недолго, видимо посчитали ненормальным и отпустили. Его и арестовывали и в психушку посылали, но сломить не могли“.
Есть другой рассказ, как его забирали:
»Его забирать приходили, чтобы в тюрьму посадить, У него серый зипун такой[1], тут борки[2], препоясан. Он им говорит: «Пойдёмте, рабы Божие, пойдёмте». А они сидят, словно приросли, не встать. Прошло время, Николаюшка говорит: «Ну да подите“. И они ушли, ничего не сделали, оставили его на свободе на этот раз“. И второй раз лошадь пустая вернулась, а на третий раз сказали не возвращаться без Николаюшки. Николай нигде никогда на советских работах не работал, сбылось предсказание старца, сказавшего, что в нем божественная сила. Но Николай никогда не сидел сложа руки и никому не разрешал так делать».
По рассказам Талашова Владимир Алексеевич и Анфии Ивановна (жена художника Сажина[3]): «когда хотели арестовать  в 30е годы старца Николая, а арестовывали его не один раз и в тюрьму возили и до войны и во время войны, и в Кушиново в дом умалишенных — старец никогда не сопротивлялся, а мысленно за всех обижающих его молился».
В 1930-31гг. Николаюшку и его мать лишили избирательных прав, таким образом государство пыталось оградить себя от «нежелательных элементов» (Государственный Архив Вологодской области, списки лиц лишенных избирательных прав Сондугского сельсовета Тотемского р-на Вологодского округа за 1930 и 1931гг.)
Сажина Анфия Ивановна свидетельствует, что Николаюшка причащался:
«Я маленькая была. Мы в школу ходили. Деревня называлась Погост. А он все к разрушенному храму приходил и молился. А увидит птичек и начинает говорить: „вот птички небесные“, он любил птичек. Школа наша была неотапливаемая и находилась напротив храма. А дом Николаюшки был рядом, получался треугольник: школа, храм и дом Николаюшки. И мы ходили в эту школу.
Старец Николай был прозорливым, вспоминаю, что люди говорили, что встречали его в лесу. Был он босой, стоял на коленках и молился среди елок и берез, на комарах, не обращая внимания. Вспоминается, что мою сестру крестили втайне, у православной старушки, папа разрешил покрестить. Только не помню, кто крестил, но детей крестили, несмотря ни на что.
Помню, как-то  я жила уже на Тафте, мне захотелось сходить к Николаюшке. Я собралась, мне дали гостинец – пирожки. Пришла, а горница закрыта. Анна Завьялова сказала, что Николай занят. Двери приоткрыла, а там батюшка, в церковном облачении, и еще несколько человек молятся. Николай вышел ко мне, поблагодарил за пирог, и обратно мне его отдал, «дорогой сама съешь». Гости скоро засобирались и стали уходить. Спрашиваю у Анны: «можно я с гостями Николаюшки обратно пойду», а они уже переоделись в обычную одежду, все свое церковное спрятали, ибо за это сажали в тюрьму, нельзя было службу по домам вести. Они мимо меня прошли, и я говорю: «Дядя Коля, а мне на Тафту надо, мне с ними не по пути?», а он говорит: «По пути, по пути“, — Я быстро засобиралась, чтобы их догнать. Николаюшка рассмеялся и сказал, что никуда они не ушли далеко, а сидят на бревнах у последнего дома, у огорода. Он меня благословил, и я правда, нашла их отдыхающими на бревнах у огорода на выходе из деревни. Батюшки были у него, скорее всего Николаюшку причащали или службу тайно вели, или детей крестили – поздно пришла.“.
Николаюшка никогда не ел мяса, старался жить как монахи. Молиться и поститься.
Боландина Ия (г. Тотьма 75 лет):
»Мама моя ходила к нему, я работала на швейке в Вологде. Впереди ее шли две женщины с Вожбалы, разговаривая между собой. Одна из них сетовала, что зря идет, вторую половину сала надо было оставить дома. Они пришли, у первой он взял булочки, пообщался с ней хорошо. Ко второй не подошел, а издали сказал: «Зачем шла в такую дорогу, зная, что без толку, а сало надо было дома оставить, я все равно мяса не ем».
Кузнецова Александра Алексеевна — коренная жительница г. Тотьмы, 1917 г. рожд.
«Я его знала, когда он на Сондуге еще жил, была там раза два. Николаюшка был прозорливый и лечил добрым словом, притронется к чему, погладит и поцелует и все проходит и народ к нему толпами ходил.
Пришли мы с женщинами Николая навестить. Принял он нас хорошо. Утром говорит: „Возьмите-ка хлебца с собой. Может дорожки спутаете, хлеб и пригодился“. Вскоре мы пошли, пошли-то в три часа дня, ведь идти 10 км. От Сондуги отошли уже далеко, а зашли за поворот, а там горошек растет, так пошли горошку пощипать. Несколько стручков сорвали, да и забыли, как в лес заходить. Путались, путались, но потом вышли. А хлеб и правда пригодился.[4]
Когда к Николаюшке шли за помощью люди, он обычно заранее предупреждал Анну, чтобы ставила самовар, и выходил сам и прометал веником дорожку к дому.
Рассказывает Завьялова Александра Дмитриевна:
Однажды Свекровь Калисфения Алексеевна напекла пирожков и велела Лидии отнести старцу. Это когда он уже духовно возрос. Когда она мазала пироги сверху маслом, то постаралась на его пирожки побольше маслица налить, а Лидия позавидовала – вот, а нам так не делает. А когда принесла ему, то он не взял, велел обратно отнести, и что-то  сказал, что я — забыла. Он все мысли читал.
После войны свекровь (Калисфению) парализовало, она болела и плохо ходила. Однажды она решила пойти к старцу. Шла огородами, полями, еле-еле… Он ее принял, пригласил проходить, молился, читал Библию, потом сказал, что все будет хорошо. «Поешь, говорит – нет, выпей» и дал выпить красного вина, а потом велел заесть хлебом. Она обратно шла быстро, усталости не чувствовала и поправилась с тех пор.
Слышала, что шла женщина с Тафты к нему на Сондугу. Шла осенью и заблудилась, не знает, как выйти. По пожне походила кругом, темно, вдруг увидела тропинку, услышала петухов и вышла на Сондугу. Пришла, Николай говорит: «Что, матушка, заблудилась? Я видел, видел, я ведь помог тебе выйти-то».
Однажды женщина шла к нему, несла несколько штук яиц, пока шла, пожалела отдать, некоторые спрятала под куст. Николай ей говорит: «Пойдешь обратно, скорлупки-то прибери“. Она не поняла сначала, когда пошла домой, увидела, что все яйца склевали птицы».
Когда моя мама со своей спутницей направились на Сондугу, дороги не знали и пришли не туда. Там им пришлось заночевать и узнать у жителей правильный путь. Мама моя сильно болела поясницей — радикулитом. И вот, когда они пришли к о. Николаю, он им говорит: «Попутались в пути, надо было сразу спросить у добрых людей“. Маме гладил спину и читал Евангелие, после чего ее поясница не болела.».
Талашов Иван Алексеевич — уроженец дер. Угрюмовская на Сондуге, 1924 г. рожд.:
«В 1935 году летом стоял Николай у церкви и размышлял: «Деревня Захаровская (Заречье) неправильно достроена. Надо бы в два ряда“. Он все выходил и смотрел на одном месте. С высоты, на том берегу Сондуги стояла деревня. А через неделю случился страшный пожар, деревня вся сгорела. Все люди были на сенокосе, а ребятишки чего-то  подожгли. В деревне был один только мужчина, но он ничего не мог сделать. После пожара осталось три дома, да и то на краях. И до войны деревню отстроили в два ряда».
Добрынина Лидия Федоровна 1933 г. рожд. из дер. Заречье подтвердила этот рассказ.
Сажина Анфия Ивановна (г. Тотьма, 83 года):
“Недалеко от дома Николая, через поле был дегтярно-смоляной завод. Вдруг Николай стал носить воду с реки и поливать огород, траву близлежащую и другие постройки. Мать заругалась: -»Да, что ты делаешь?“ А через некоторое время, завод и загорелся, а Николай все поливал и поливал, спасал дом, деревню, спасал школу и храм, т.к. огонь мог перекинуться на постройки».
Куканова Лидия Константиновна (г. Тотьма, 1930 г.р.) староста в храме Рождества Христова
«Мы жили на Сондуге, когда я родилась и жила там со своими родителями.
Однажды, мой родственник шел на дегтярный завод, зашел к Николаюшке. После беседы, хотел уходить, а Николаюшка: „Михеич, не спеши, скоро, там, много народу будет“. И, действительно, вскоре людей побежало много, т.к. завод загорелся и его надо было тушить.
Еще помню: Шли первые годы войны, я была маленькой, он все смотрел на небо, около храма. Придет в разрушенный храм, и стоит, стоит наблюдает, птичек смотрит, и подолгу. А ребята то и бегают вокруг него, и камнями кидают, он все терпел. Он блаженный был так это точно.
У нас заболел ребенок маленький, только что родившийся. Мама положила его на печку, а сама пошла корову доить. А я маленькая была еще, меня послала к Николаюшке,  и наказала принести святой воды. У него святая вода все время была, и свечи и иконки были. Я пришла к нему, а хозяйка, говорит, — «Он занят, а ты зачем пришла то?», — «Мама послала за святой водой». Она так подошла к горенке, — «А зачем святая то вода?», — «Мальчик заболел у нас». Она и говорит, — «Не надо святой воды вам уже, иди, скажи маме что Николаюшка уже молится, упокой Господи раба Божиего». Я пришла домой и маме говорю: «не дали мне святой воды» – «Почему?»,— «хозяйка сказала, что он молится уже — упокой Господи младенца“. Она заскочила на печку — а умер ребеночек уже. Таким прозорливым был старец Николай».
Тихонова Клавдия Ивановна 1933 г рожд:
«Женщины, которые к нему приходили, если они делали аборты, то от него скрыть было невозможно. Он их клал ночевать у порога. И посылал сразу за водой: „Сходите за водичкой“. Не могли они, ни одна женщина, чистой воды нигде найти. Приходят и говорят, то головастики плавают, то лягушки. Он говорит: «так из моего колодца воду возьмите — она там чистая» — «Нет, там кто-то  плавает говорят». Он говорит – «Это не лягушки и головастики плавают, это души твоих детей плавают! Что же ты сделала».
И таких случаев много рассказывали, в т.ч. и Перевязкина Евгения Феодосьевна с Зеленской слободы.
Талашева Лидия Павловна (г. Тотьма, 70 лет):
«Я родилась на Сондуге, но старца Николая уже там не было. Правда люди все помнили и поминали его добрым словом. У нас была корова, овцы, куры и другой скот. Был наложен налог или продразверстка, не знаю, как правильно назвать. Наша семья не могла собрать положенную норму. Пришла повестка в суд. Мама очень расстраивалась, она боялась, что ее посадят в тюрьму. Она пошла к старцу Николаю — он жил в сторожке. Принял маму очень спокойно, усадил, сел в другую комнату, потом вышел и сказал: -“Двери высокие — до неба, косяки широкие – до горизонта. Ничего они не могут сделать, Господь любит таких людей, тружеников, не бойся». И, правда, маму вскоре выпустили“.
***
Татьяна Васильевна Серюгина (Пахомкова):
»Муж у меня с Сондоги, и мы сейчас каждую весну и осенью там живем. Свекровь моя Анна Ивановна Серюбина жила рядом со старцем Николаем и очень дружна была с ним. У нее было два маленьких сына, а муж погиб во время войны. Она пахала на колхозной лошади и лошадь у нее в поле умерла. Ее вызвали в НКВД за порчу государственного имущества. Она туда идет, а Николаюшка спрашивает у нее, «ты куда, матушка, такая расстроенная идешь», — «Да в суд меня вызвали из-за коня, сказали судить за порчу будут», — «Не переживай, тебя не посадят, Божия канцелярия разберется“. Так и случилось, не наказали».
Анна Александровна Постникова:
“Пришли мы с мамой к Николаюшке, я маленькая совсем была:»Так! Анна Александровна проходи, проходи“, вот и крестит меня, по голове все. Он, как мне показалось, грамотный был, очень серьезный, темные длинные прямые до плеч волосы, с бородой. Он очень приятный такой был, не полный. Выглядел здоровым. В последние годы его уже парализовало. Из дома он редко выходил. Но любил молиться.  Николаюшка никогда не соглашался сфотографироваться, когда ему предлагали».
Кроме Николаюшки была на Сондуге удивительная женщина. Ее звали тетя Саша—духовное чадо Николаюшки.
У нас на Сондуге после закрытия храма всех детей крестила Александра Осипова, ее все звали бабушка Саша.  Она была очень глубоко верующая. Она крестила и брата Сашу, и Лешу—всех. Ей дали в монастыре разрешение всех крестить, и она всех крестила. У нее икон было много и ее за это посадили, вместе с Николаюшкой, но вскоре выпустили.  Ей Николаюшка дал наказ, чтобы крестила и не боялась. Она снова начала крестить уже открыто. Ее второй раз посадили, но потом выпустили и так 3 раза сажали, но сломить не смогли.
Антонина Григорьевна помогала Александре крестить детей. Она тоже никого не боялась, их очень уважали в деревнях».


[1] Зипун — название старинной деревенской мужской верхней одежды
[2] Борки — сборки, небольшие мелкие складки на одежде)
[3] Сажин Владимир Прокопьевич заслуженный художник, у него множество работ Тотьмы и ее окрестностей.
[4] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.

  1. 9.Николаюшка Трофимов во время войны:

Цыбина Серафима Никаноровна, 1912 г. рожд.:
«В 1941 году в начале лета идет Николай полем, а там мужики зеленую траву косят, он и говорит: «Вся травка зеленая, расцвела, а всю — всю скосили-то». Таким образом он войну предвещал и прощался с людьми, уходящими на фронт. В следующий раз шла с сенокоса и повернула к нему, а он: «Травка зеленая-зеленая, молоденькая, расцвела, а ведь вся повянет.
Перед тем, как идти на войну“ мужчины к Николаю заходили, узнать, что с ними будет. Кого погладит по голове и скажет: «Скорого возвращения домой“, — это значило, что он прощался навсегда. Так и моего мужа погладил, как ушел на войну, так больше и не видела».[1]
Шел громадный людской поток. Многие приезжали из других районов узнать, почему не приходят письма и живы ли их сыновья, мужья и отцы. Николай всем отвечал, но большей частью иносказательно, успокаивал, утешал и предлагал вместе молиться. Он предсказывал и важнейшие события войны.
По воспоминаниям Талашова Ивана Алексеевича он еще в 1941 году предсказал: битву под Москвой, тяжелейшую оборону Ленинграда, Сталинградскую битву, освобождение страны — Победу над фашистами.
Он был ревностным молитвенником о победе России, постоянно молился о здравии воинов и о упокоении тех, кто уже положил душу за други своя.
Есть свершено удивительные предсказания старца о самых переломных моментах войны.
Гудкова И. В. жила в селе Монастырская (75лет):
Раньше, очень часто, ходили по гостям в праздники на Согндугу, а сондужане, у нас гостями были. А к старцу Николаю многие ходили в войну узнать свою судьбу, и он все предсказывал и сбывалось. «Москву не отдадим – наша будет, помогут морозы». За Ленинград все время молился – «пожары!“ А еще сказал: -“Сталинград выстоит, но крови много прольется».
Николаюшка сам знал кого как зовут. Одним говорил: «Ты мужа жди, придет весточка», а другой скажет: «Молись о Царствии Небесном, надо в храме его отпеть, он у тебя неживой», а некоторым говорил: «Он у тебя не жив, но весточка еще придет». И действительно, человек уже не был жив, а письмо от него приходило, будто все хорошо, письма подолгу задерживались в дороге.
О подобных случаях также рассказывали Федотовские, Немирова (Фокина) Капитолина Юрьевна, Игнашев Владимир Иванович (д. Копылово 80 лет) Армеева Александра Евгеньевна из дер. Брагинская Якушева Манефа Васильевна из г. Тотъмы, Хотченкова А. (г. Вологда)
Николаюшке пекли пироги из последней горстки муки. Кто-то делал рыбник[2], когда удавалось поймать рыбу. А Николашка разломит пирожок и говорит: «На возьми, ребята то у тебя голодные, унеси своим ребятам». Себе оставлял маленький кусочек, остальное отдавал обратно людям. Со всех соседних районов к нему люди ходили и звали его «святой Николаюшка».
Коваль Анна Константиновна (п. Камчуга, 1936 г.р.):
«По житейским обстоятельствам, наша семья в 1942-43гг жила на Сондуге. Семья была большая – пятеро детей. Мы жили недалеко от дома, где жил Николаюшка. Было мне тогда шесть лет. Мы были пришлые, и нас не любили. А так как мы жили недалеко от церкви, Николаюшку можно было видеть часто. Звали его по-всякому: юродивый, блаженный, сумасшедший. Сейчас, читая книжки про святых, понимаешь, что он был «юродивый». Только, камни в него не кидали, считали его святым и жалели. А у нас, беженцев, не было ни кола, ни двора.
Предсказывал он события, что творилось на фронтах во время войны. Встанет, в сторону смотрит и говорит, «жарко, ох жарко там будет, много людей погибнет, большая битва будет, и пожары, пожары“. Так он предсказывал Сталинградскую битву и битву под Москвой. Уходил в лес, у него там шалаши были и молился. Все время становился лицом на запад, подолгу стоял и молился, людям тоже показывал на запад, говорил: -»Жарко, пожары, пожары“. Стоял босиком, оборванный, стройный, худой с седыми волосами, весь заросший, это был небесный пророк, а его дразнили, насмехались, как над дураком, но не все, некоторые дети просто не понимали. Взрослые, те относились спокойней».
Корелина Полина Алексеевна 80л:
«А на Сондугу к старцу Николаю я ходила, когда училась в седьмом классе. Мы ходили пешком с Риммой Мальцевой с лесозавода, а я жила в Задней. Проводником у нас была Таля Шубарина из Задней. Сначала дошли до Вожбалы, потом дороги разминулись, и вместо Сондуги ушли на Крутую Осыпь. Затемно пришли, ночевать пустили в одну избу. Утром встали, п потом шли полем тринадцать километров, а Николаюшка уже знал, что мы придем. А был большой праздник – Троица Святая. А хозяйка Анна сказала, что вот ведь ждал гостей, велел ставить самовар, а перед самим приходом, всегда, выходил сам и прометал веником дорожку к дому. К нему ходили лечить экзему. Он знал, кто от души пришел, а кто нет. Я не могла переносить запахи, сразу валилась и в те дни школу пропускала. Мне он гладил и чесал голову – болела голова. С тех пор я не падаю, угара тоже не боюсь. Римму держал не больше пятнадцати минут, у нее на руках была экзема, чем ее лечил я не видела. Но экзема у неё прошла».
После войны люди ходили к старцу толпами. В 1946 – 1948 гг. наступили голодные годы и Николай стал ходить по деревням Вожбальского с/сов. Собирал милостыню, а скорее всего попытался спрятаться от народной молвы. С Вожбала он ходил в Погорелово (междуреченский район), ходил и молился по закрытым церквям, и собирал там книги и иконы.
***
Перевязкина Евгения Феодосьевна- Зеленская слобода, 1908 г. р.
«А еще был такой случай. Пошла одна женщина Николаю и буханку хлеба несет. Идет по дороге и думает, как дети ее без хлеба будут, денег — то нет. Пришла она к нему, он взял буханку, разломил пополам и половинку женщине подает со словами: „Возьми, мне и половинки хватит, ведь дети-то голодные останутся“.[3]
Мне довелось с Николаюшкой встречаться.
С 1948-го работала я на пристани. В 50-х годах встретила слепую женщину, которая попросила отвести к Николаю. Николай вышел. Как помню, был небольшого роста, седой, волосы до плеч, холщовая рубаха, холщовые подштанники. Он поблагодарил меня: «Спасибо! Идите, идите, вам надо на дежурство!» Женщины этой больше не видела. Но моя знакомая сказала однажды: «Знаешь, ты водила женщину невидящую. От нее спасибо большое тебе и тебе подарок“. Оказалось, она одна приходила и уже видела»[4].
Кичигин Николай Васильевич из д.Угрюмовская. 1923 г. рожд.
«Когда Николай предсказывал будущее, говорил не прямо, а надгадками (загадками). Посылали меня в 1949 году в Егорьев день в армию. Думаю, как же там будет — в армии. По дороге встретил Николая: «Хорошо, хорошо, Коля!» — говорит он – «Там все не по-нашему говорят“ Как приехал, так новые сапоги и форму дали, да в Германию послали служить. Сбылись слова Николая».[5]
Предположительно в 48-49 годах Николаюшка ушел подвизаться на озеро. И два года о нем ничего не было слышно, все говорят, что он 2 года подвизался на озере один.
Шла молва, что он ушел из дому с двумя хлебами на два года, и вернулся тоже с двумя хлебами. В лесу было несколько избушек, там он жил вдали от всей житейской суеты и молился. Его видели в лесу, он был босой и весь облеплен комарами, в деревнях он не показывался. Его нашли на озере и арестовали. Это было в конце 49-50 годов.
Дубровский Ливерий Семенович вспоминал: «Жил Николаюшка в лесу. Там была избушка с самодельной печкой. Но через некоторое время Николая нашел Иван Тихонович Кулаков — охотник, директор заготконторы. Нашел его на Сондужском озере, в осиновой лодке, которая скорее походила на плот, чем на лодку. Николая забрали в милицию, затем привезли в больницу, подлечили и, по решению властей, отправили в Кувшиново в психиатрическую больницу, как “умалишенного».

[1] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.
[2] Пирог с рыбой
[3] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.
[4] Ольга Емельянова, Ольга Куксова – Дары Духа Святого Тотьма 2015 стр. 19
[5] Ольга Емельянова, Ольга Куксова – Дары Духа Святого Тотьма 2015 стр. 20

Домик на озере, возможно в нем и подвизался 2 года Николаюшка

 

12.Блаженный Николай и блаженный Ливерий

Блаженный Ливерий Семенович Дубровский ученик страца—молится на камне. Хутор Внуково 2007г.

Ливерий Семенович Дубровский (1932-2009) был ближайший ученик старца, человек, который постарался запомнить и исполнить все наставления Николаюшки. У них была разница в 40 лет.
Ливерий познакомился с Николаюшкой во время войны, когда он еще жил на Сондуге и это знакомство круто перевернуло образ мыслей и всю жизнь молодого человека. Он стал уединяться, молиться, ходить постоянно в храм. При всяком удобном случае бегал на Сондугу к Николаюшке, хотя туда идти 60 км по лесам. А по дорогам ходить было опасно—могли арестовать.
Учился у него поститься, молиться, безропотно терпеть все находящие скорби, бороться со страстями. Великую любовь к храму Божию привил он Ливерию.

По благословению старца Ливерий собирал духовные и богослужебные книги по всей округе в заброшенных церквях, пробирался даже до церквей за 200 км в г. Кадников, стараясь спасти все что осталось. У Ливерия были и книжки, и иконы из дальних церквей. Николаюшка предсказал, что, когда храмы открывать начнут, нужно будет иконы и книги обратно вернуть. Когда в 1989г открыли Свято-Троицкий храм в г. Тотьме, то Ливерий передал туда собранные за всю жизнь иконы и книги. Оставил себе только чудотворную икону «Семистрельная» (Умягчение злых сердец), которая попала к нему особым промыслом Божиим.
Незадолго до смерти Николаюшка сказал Ливерию «у тебя на берегу на Ярославихе благодати много, сходи, забери иконы». Ливерий Семенович понял куда идти, и отправился в дом к пасечнику. Тот жил на берегу реки Сухоны и подобрал несколько икон в воде около берега. Это были иконы одной из закрытых Церквей по течению. Рассказывали, что в это время было весной большое наводнение и возможно иконы были у кого-то спрятаны от поругания в доме или в сарае и их смыло. Церкви уже были практически все закрыты. Церкви разбирали, а камни свозили в Великий Устюг на баржах. Нередко эти баржи тонули, камни шли на дно, а иконы подбирали местные жители.
По рассказу А.А Кузнецовой: «Владимирскую церковь на кладбище около Тотьмы коммунисты разобрали на кирпичи и погрузили на баржу, чтобы увезти в Устюг. Но только отчалили, как дно баржи прорвалось и все кирпичи тут же утонули».
Ливерий сказал пасечнику об иконах, но то тот категорически все отрицал и говорил, что икон у него нет. Он знал, что никто не видел, как он эти иконы подобрал. За них можно было получить срок, а можно было и продать подороже. Ливерий просил продать иконы. Много предложить он не мог, но предложил все деньги, какие были у него в доме. Пасечник все равно отказался.
Тогда Ливерий Семенович сказал, что если он ему иконы продаст, то к нему сам прилетит рой пчел. Пасечник улыбнулся. Пчелы в голодные 50е годы были редкостью и стоили дорого, опытному специалисту было смешно, сами собой пчелы только в сказках прилетают. Но через некоторое время рой действительно прилетел. На этот раз прозорливость проявил уже не Николаюшка, а сам Ливерий Семенович. Пораженный пасечник, позвал к себе Ливерия и снял с чердака, спрятанные иконы. Будущий блаженный их купил за свои последние деньги и нес не страшась ничего.
После смерти блаженного Ливерия эта икона попала в Москву в храм Сошествия Святого Духа на б. Лазаревском кладбище.
Дубровский Михаил Константинович вспоминает: «Ливерий стал пропадать у Николаюшки– целыми днями. Родители дома ругались. Ливерий по благословению старца Николая стал ходить по району, где церкви к тому времени рушили. Он собирал газеты, книги, которые не успели сжечь, иконы, утварь церковную. Куда он это все уносил не знаем. Ливерия подолгу дома не было, ходил все пешком за 150км в Верховожье, Сямжу, в Кадников, Сокол по заброшенным Церквям и собирал книги, а уж в своей округе на 30-50км – Калинино, Вожбал, Погорелово был своим человеком. На Сондуге, где жил старец Николай, его встречали, как дорогого гостя, шапки перед ним снимали, встречали у калиток и рады были приглашать на чай.»
Некоторые приходили к Николаюшке, а встречали там Ливерия, который, несмотря на молодой возраст давал очень рассудительные ответы.
Николаюшка спас Ливерия Семеновича в молодости от смерти.
Так описывает это Кузнецова Александра Алексеевна:
«Попросила меня женщина с Усть-Печенги, Никитинская К. сводить ее к Николаюшке на Сондугу со своей бедой. Пришли, а старца нет, Анна говорит: „ушел в храм, все ходит молиться в храм, хоть и разрушенный. А вчера Ливерий с Тотьмы приходил, да заблудился, уже затемно пришел. А Николай с утра все радовался, дорожку не один раз подмел до улицы. Потом все выходил на дорогу. Стоит, смотрит, смотрю дорогу крестит. Стало темнеть, ужинать не стал, на столе засветил свечи, достал иконы оптинских старцев, соловецких святых и икону Пантелеимона – целителя. Слышу, читает акафист Николаю Чудотворцу, молится. Ушла самовар ставить, чего мешать, весь день гостей ждал. А солнышко совсем уже село, темно стало. Вдруг, потихоньку Ливерий заходит и сразу сел, шапку мнет, не в себе. Николаюшка, дал ему святой воды попить и спать положил. Утром рано ушел, сказал: «Вчера голова болела, и дорогу потерял, спутал. Сначала шел лесной дорогой, лес глухой стоял —не выйти, потом, сзади вдруг кто-то  петь стал, я пошел обратно. Дошел до грунтовой дороги, а хор впереди стал петь, я за ним пошел, наверное, Ангелы меня сопровождали“. А это Николаюшка молился. Утром сегодня пошел потихоньку по каким-то святым местам». Потом Николаюшка пришел радостный, говорит: «Ношу еще крупки – птичек в храме кормлю. Это их дом, как с ними спокойно, курлыкают все на своем языке, ухаживают, чистят друг-дружку. Вот, Божья птаха – никогда не обидит!».
В Сондугских лесах пропасть несложно и волки, и медведи во множестве водятся, да и со всех сторон болота. Живым Ливерий мог и не выйти, если бы не молитвы Николаюшки.
Ливерий хотел прожить всю свою жизнь, как Николаюшка, в лесах подвизаясь и молясь. Но Николаюшка не благословил, и сказал, что он будет женат. И даже предсказал из какого места будет жена. Но благословил жить к жене не прикасаясь, как брат с сестрой. Все это нашел в себе силы исполнить полностью будущий блаженный. Его жену Нину Феодоровну Дубровскую можно было бы назвать келейницей. Но нрава она была крутого и всю жизнь его смиряла. Когда Ливерия спрашивали зачем он женился, он всегда отвечал: «Для смирения».
Черепанов Михаил Емельянович 1895 г — староста в Усть-Печенге и Николаюшка и Ливерий Семенович были большими друзьями и Ливерий, вместе с Михаилом организовывали крещение детей по деревням, по благословению Николаюшки.
Ливерий Семенович вспоминал: «Он мне наставления давал: „Собирай книги“. «Молись, если даже камня на камне не будет, место святое. Пойдёшь по трём путям, по трём дорогам, по трём делам, но родные братья тебя предадут.  Будут тебе предлагать золото, но не соблазняйся. Кто был врагом — станет лучшим другом». И правда, пошёл я в Верховажье, Ильинскую церковь посмотреть да старых книг пособирать. Возвращался домой, а брат двоюродный и предал. Рассказал, что я книги священные собираю. Хотели забрать, но взяла болезнь меня. После этого Николай сказал, чтобы ехал я в Великий Устюг, сказал: «Святой Дух откроет болезнь твою“. Поехал я в Великий Устюг на пароходе, а голубь сел мне на голову и по виску долбит (так указал место болезни). Врач осмотрел и направил в Вологду на операцию».
Враг рода человеческого ведет сугубую брань с подвижниками Христовыми. Тут он явно преуспел, что даже двоюродный брат Ливерия пошел и доложил «куда следует», что книги духовные собирает и с врагом народа общается. Чуть было не арестовали, но опять Николаюшка помог – благословил уехать из дома в Великий Устюг. По дороге голубь указал больное место. Ливерий понял, где у него болезнь. И в Великом Устюге обратился в больницу. Там диагноз подтвердили и в этом месте обнаружили кисту в очень запущенной степени и отправили в Вологду срочно на операцию, врачи считали, что он не выживет, но будущий подвижник Христов — Ливерий выжил.
Иногда и Николаюшка приходил в гости к Ливерию на хутор, где тот жил.
Старец Николай и Ливерий это одно целое. Оба блаженные — оба в лесу жили и подвизались, оба никогда не работали на светских работах, но никогда не сидели без работы или молитвы. Оба в заброшенные храмы за множество километров ходили, чтобы спасти что-нибудь  церковное. Оба любили храм Покрова Божией Матери в Усть-Печенге и по ночам за десятки километров лесными дорогами на службу ходили. Один ноши громадные таскал c сеном, и говорил, что для смирения, другой громадные шалаши по лесам ставил и рабов Божиих от смерти спасал. Оба жили в полном подчинении у других и смирялись. Один у своей нареченной жены, другой у хозяев Цыбиных — людей малоцерковных. За обоими строго следили компетентные органы и Николаюшку сажали за «антисоветскую деятельность», а Ливерия болезнь спасла. Оба в конце жизни принимали приходивших к ним за советом и за помощью и никому не отказывали. Николаюшка прекрасно работали топором. Возможно, что Ливерий у Николаюшки и научился так хорошо топором работать. Он потом по деревьям лазил и на них из веток кресты делал. Ну и самое главное: и тот и другой имели дар прозорливости и могли помогать словом и молитвой приходивших к ним. К обоим после смерти не зарастает народная тропа.
Ливерий Семенович рассказывал: «Был Николаюшко небольшого ростику, волосы черные до плеч, бородка клинышком седая. Сам сухонький. Носил балахон, подпоясанный пояском, или в белых штанах ходил. Жил у Цыбина Василия и Павлы. Однажды зимой встретил я его в монашеской одежде. Он стоит и снег окучивает, могилы делает 5 сделал. После смерти Николаюшки Анна с Сондуги приехала и все Цыбины: Василий, Павла, Геннадий их сын и Анна — все угорели, а Иван сгинул втюрьме.
Пришел я к Николаюшке, а он женщину за водой послал. Долго ходила она, но вернулась без воды и сказала, что одни лягуши в ведре были. Николай ответил: „Это загубленные тобой души“.
Помню, повезли о. Николая в Кувшиново, машина долго не заводилась, а Николаюшко? «Везите, везите. Там я посвечу и освещу, пусть не обеснуются». Пробыл он там год. Когда вернулся, говорил, что все переменится (имелась в виду политика). Бабам однажды сказал: «Не придется вам плясать 8 марта, зато слез-то будет». Действительно, 5 марта умер Сталин и не плакать было нельзя.
Зимой в пятьдесят третьем году, Николаюшка сказал, «хозяин (Сталин) в Москве заболел, не будет больше у власти, пойдет к Ленину в гости, и тоже без креста“.
Николаюшко благословил в Киево-Печерскую лавру поступать художника- из Тотьмы Вениамина Воробьева».
Когда Николаюшка умер в 1958г для юного подвижника Ливерия Семеновича это была невосполнимая утрата, ему тогда было 25лет. Ливерий Семенович всегда с любовью и радостью вспоминал блаженного Николаюшку, молился за него в церкви и отправлял своих духовных чад сходить помолиться на могилку к старцу.
Однажды он отправил на могилу к Николаюшке мальчика на костылях помолиться, и сам стал за него молиться. Оба подвижника вымолили исцеление мальчику, на следующий год мальчик сам пришел без костылей на могилку, благодарить за исцеление».

13.Последние годы жизни в Тотьме

Когда Николаюшку нашли на озере, его вывезли в Тотьму в тюрьму. Машина долго не заводилась, но старец был еле живой, пришлось положить его в тюремную больницу. Оттуда перевезли его в Кувшиново в дом умалишенных. Николаюшка пробыл в Кувшиново год. Видимо надеялись, что он оттуда не вернется, но не вышло.
В те годы серое невзрачное здание больницы выглядело еще более мрачно. А врачи, работавшие там, подчинялись непосредственно сотрудникам КГБ. Поэтому многие «больные» или умирали, или действительно теряли рассудок. Надо было иметь глубокую рассудительность и внутренний мир, чтобы в таких условиях не тронутся умом.
Таблетки клали в рот и требовали показать, что во рту ничего не осталось, поэтому нужно было сразу спрятать таблетки под язык. Многие таблетки очень сильно угнетали мыслительную деятельность. Но Николаюшка все это перенес и как золото очистился в огне. Еще до того, как его арестовали и отправили в больницу, Николаюшка говорил Цыбину Василию Яковлевичу, чтобы он за ним приехал в Кувшиново и даже называл время приезда. Цыбин, действительно приехал и просил отдать Николаюшку: «Отдайте, мне он будет вместо отца, сказал он».
Николаюшку перевезли в больницу в Тотьму, а потом уже отдали Цыбинам.
Дьяковская Валентина Николаевна (г. Тотьма, 83 года):
«Когда я была совсем молоденькой, то работала в Тотемской райбольнице. Стирала больничное белье, сушила, гладила. Со мной, в операционном бараке, работала Шалыгина Милитина Александровна.
В отделении в это время лежал старец Николай, худенький, седенький, но очень добрый. Он всегда сидел на кровати, опустив свою седую голову, о чем-то думал и улыбался. Окошко на чердак было с улицы, и большая лестница. И я, когда носила туда белье, все было видно, т.к. занавесок на окнах не было. Мне очень хотелось узнать, на месте ли он? Однажды Милитина Александровна велела принести ему чистое нижнее белье. Когда я принесла кальсоны и пижаму, он быстро отвернул меня, и быстро переоделся. Синяя пижама в клеточку ему очень понравилась. Милитина Александровна, все время оберегала его, говорила, что он ее вылечил. Старца все время пытались забрать в милицию и сумасшедший дом. Она воевала со всеми, никого не боялась. Однажды, она мне сказала, надо посидеть с ее дочкой, т.к. его ночью хотели забрать, она специально осталась на ночь дежурить и опять его отстояла. А у старца был очень сильный геморрой.
Простые люди, тоже хотели его выкрасть, чтобы спасти от тюрьмы. Однажды на лошади, уже целый квартал увезли, она отбила.
Меня он однажды поставил возле себя и провел по позвоночнику с головы по спине, сказал, что жизнь тяжелая будет, но все скорби переживешь, будь такой же работной и доброй, больше добра людям делай, Господь тебя не оставит. Вот я прожила восемьдесят три года, а ничего у меня не болит, только, плохо видеть стала».
Александра Алексеевна Кузнецова: «Взяли старца жить к себе Цыбины Василий и Павла, его жена. Сами они были с Сондуги, родины Николая. Зимой туда ездили заготовлять рыбу, на озеро, и мясо дичи. Была у них в лесу избушка, они ее протопят и уходят на охоту и рыбалку. Привезут в Тотьму и продуктов надолго хватало. Пока уезжали, за Николаюшкой ухаживали два сына Геннадий и Иван, правда Ваньку потом посадили. Он священника о.Геннадия в Усть-Печенге подколол. Глупый, по малолетству и с ним был еще мужик – Шихов, тому много дали, а Ваньке меньше. Но он в тюрьме сгинул. Повезли людей в лес в вагоне, а там был бензин для электрогенератора. Вагон вспыхнул и все осужденные, весь вагон сгорел».
В домике на улице Кирова, где жили Цыбины у Николаюшки была малюсенькая собственная комната, или «горенка», как ее называли. К нему стали ходить люди со всего города и приезжали из дальних мест. В доме были постоянно посетители, иногда толпы людей. На церковные праздники людей бывало еще больше. Местные власти с подозрением смотрели на это скопление людей и пытались его не раз забрать в тюрьму.
Однажды был случай, как рассказывал Ливерий Семенович: «Приехали на машине, вывели Николаюшку, он обошел вокруг Газика и сел в него, но тот, почему то, заглох. Сколько ни пытались завезти, ничего не получалось. Пригнали другую машину. Пересадили его туда, он благословил вторую машину, и она тоже заглохла. Водители только разводили руками».
После этого уже боялись и Николаюшку оставили в покое. Было и среди партийных работников немало людей, которые тайно симпатизировали и помогали старцу.
У Цыбиных он жил до конца своих дней. Они были родственники Анны Завьяловой. Жили на улице Кирова, дом 67. Люди были не очень воцерковленные, и, хотя пытались прислушиваться к словам Николаюшки, но очень часто его сильно смиряли. Особенно же смиряли посетителей старца, за которых он тоже очень переживал. Старец все тихо с молитвой переносил. За себя старец никогда не заступался.
Жил тихо незаметно, молитвенно. Вставал очень рано и молиться, потом читал Библию. По церковным праздникам вообще спать не ложился, молился всю ночь у себя в горнице. В его горенке на улице Кирова было множество икон больших и маленьких. Людей к нему приходило множество и для всех он находил подсказку, помощь и слово утешения. Все что ему приносили — раздавал нуждающимся, особенно тем, у кого погибли близкие на войне. Ел очень мало и когда некому было отдать из людей— угощал и птичек небесных.
Помогал Николаюшка всем, кто в этом нуждался и даже люди, которые шли на работу мимо его дому, получали от него душевное утешение, что легко и радостно дальше бежали на работу.
Но некоторых людей Николаюшка не принимал, особенно не любил стукачей и тех, кто свое счастье строил на горе других.
Филимонова Раиса Егоровна вспоминает: «При нас пришла к нему старушка с палочкой. Он спросил, что с ней. Она ответила, что очень болят ноги. А Николай: „Есть на это медицина“. И она ушла».[1]
Обычно Николаюшка отвечал на мысли. Только подумаешь, а он уже скажет или покажет. Многие говорили, что, когда совсем было тошно на душе и непонятно что делать—сразу шли к Николаюшке. Даже тело у него было как из воска желтоватое, гладкое. Мы его и воспринимали как святого, говорят многие.

В справке о смерти Трофимова Николая Константиновича написано: «Умер 12 января 1958г. в возрасте 66 лет от сердечно-сосудистой недостаточности. В графе род занятий значится: на иждивении Цыбина Василия Яковлевича — пенсионера. Цыбин работал в Тотемском райсобесе. Проживал в г.Тотьма ул Кирова д.67. Заявитель Павла Николаевна Цыбина“.
Федотовская Капитолина Андреевна (г. Тотьма, 1946):
»Я работала бухгалтером с Шибаловой Галиной Михайловной. Она рассказывала про старца Николая. Много икон у него было больших и много народа приходило, молились в доме на Кирова. Храмы были закрыты“.
Вставал он очень рано и начинал молиться ― в 4-5 утра уже был на ногах. А иногда, по большим церковным праздникам, наоборот молился всю ночь. Все время молился или работал, никогда не сидел без дела. Людей поражало и удивительное смирение старца».
Кузнецова Александра:
“Когда река Царева разливалась на Пасху и в храм в Усть-Печенгу было не попасть, то Михаил Черепанов и женщины и Ливерий с хутора приходили и служили службу у Цыбиных. У старца была книга как службу вести, целый сундук книг был. Молились перед иконой большой Б.М Казанская и большой иконой во весь рост Спасителя. Хранились они у Шибановой Г. М. после смерти Николая, когда храм Троицы в Тотьме открывался она их принесла в храм Троицы на Зелене.
Как-то на Рождество, из Середского с/сов. в Тотьму люди приехали с обозом, торговать рыбой. Ночевать попросились у Цыбиных. Полная изба набралась народу. Пришлось спать на полу. Старец Николай ходил по избе и крестил пол, где должны спать люди. Ходил крестил, и только после этого устилали тюфяки. Ушла домой вечером, у меня тоже были гости. Тася у меня все вымыла до самой улицы. И еще были женщины, мы сидели, читали, потом молились. Времени было — три часа ночи. Тася и говорит мне: -»А ну-ка, сходи, посмотри, как они там молятся?“ Это у старца Николая, она имела в виду. Пришла, нигде не закрыто, все спят, ступить некуда. Я встала посреди избы, очень громко, во весь голос, как запою: -»Рождество Твое Христе Боже, наш… “. Как все соскочили с испугу. Вышел Николаюшка, нарядный, он один только и молился у себя в комнате, за них, за нас, за весь белый свет. Вот так встретили Рождество жители Середские у нас в Тотьме“.
А однажды, какой-то праздник был церковный. Мы молились у Цыбиных, что-то я не так говорила, языком много болтала, и так расхорохорилась. Старец не один раз говорил мне намеками, а я все продолжала свое. А в гостях кто-то еще из священников был. Мне надо было попросить благословение, а со мной не знаю, что и случилось. Вдруг, Николаюшка, как упадет мне в ноги, да и попросил у меня прощения. Я не ожидала, потому, что это надо было мне сделать. Так он меня пристыдил»
Филимонова Раиса Егоровна (1922 г.р. Тотьма):
»Лежала с дочкой в больнице. Понос у нее был. Врачи ничего не могли сделать, так и выписали больную. Моя мать предложила сходить к Николаюшке, хотя он принимал не всех. Пришли. Мама поговорила с ним. А он как лежал на печке, так и остался лежать. Пошорошил на полатях чего-то и сказал: «Девочка-то голодная у вас“. Дал ломаных печенюшек. Дочка стала их грызть. Вскоре живот у девочки прошел».
Многие вспоминают, что Николаюшка далеко не всех принимал у себя. Людей нераскаянных и тех, кто шел по головам других старец не терпел.
Юрий Леонидович Алферьев:
«Анна рассказывала, что однажды ушла из дому. Пришли чужие люди и всё вынесли. Когда вернулась, стала упрекать: „Что ты, Николай, ничего не сделал!?“ А он отвечает: «Им нужнее. Ты не расстраивайся, нам принесут, вот сейчас и принесут“. И люди всё принесли“.
Кузнецова Александра:
»Не любил он говорить лишние слова, очень мало говорил, говорил загадками или нагадками и потом уже разгадывалось это через многие годы. Говорит, а ты сама догадайся.
У Николаюшки была иконка – раковинка[1], которой он любил благословлять. Она была особенная, на ней был лик Спасителя, как на плащанице, нерукотворный образ Иисуса Христа. Иконки он сначала держал в шапке, такой высокой, как у отца Георгия, какую носят протоиереи[2]. Людей много шло к нему, а он ведь больной был – парализованный, худенький, а как держался, принимая людей. Много, но не всех, только кто от чистого сердца шел, а он чувствовал это. Как я любила к нему бегать. А иконка, эта долго у меня была, потом после того, как племяннику легче стало, Николаюшка попросил ее обратно.
А у Николаюшки полно иконок было. Иконки были маленькие и он ими благословлял. Не всех он благословлял, а большей частью он иконки эти просто дарил, раздаривал людям, пока были у него эти иконы. Это видимо все было из разрушенных церквей. А сколько книг то у него было божественных — целый сундук в Тотьме. А еще был сундук целый с книгами. Иконы сохранила Шаболина Галина Михайловна. А потом, когда храм в Тотьме в честь Святой Троицы открывался, она все принесла иконы. Была там икона Спасителя, висела в углу, икона Казанской Матери Божией, большая. Ливерий тоже принес в храм в Троицу множество икон, это он исполнил благословение Николаюшки».
Когда Николай при смерти лежал. Я за ним ухаживала, кормила, так как правая рука у него парализована была. Совсем не поднималась, плетью висела. Прихожу как-то раз, забыла о руке-то, прошу, чтобы благословил. А он — раз, руку правую поднял и перекрестил меня. У него спросила, можно ли сфотографировать на память, а он в ответ: «Всю жизнь не фотографировался, а теперь воля ваша“. Так не стали мы его фотографировать, а назавтра в 10 часов утра помер. Я в последний день перед его смертью, стала его спрашивать, как жить? Он сказал: -»Как жить?“ Он сказал: -“Живи, как жила, в Господа веровала, будь ему верна и никому больше не верь, не сворачивай с дороги с моления, и никому ничего не говори». А, вот, карточки у него не было. Я говорила, может на память сфотографироваться. – «Приди на могилку, засвети свечу, вот и будет тебе память. И хотел чтобы там свеча все время горела“. Умер он на третий день после Рождества. 10 января 1958 года, ему было 66 лет.
А в последний день у Николаюшки я у порога остановилась и оглянулась, подумала, что больше живого я его не увижу. Стою и думаю: -“Не благословит!» А, он, опять, наверное, меня услышал, удивляюсь, как высоко он поднял парализованную правую руку и так не спеша меня благословил в последний раз. А так, он, когда был здоровым, благословлял людей иконками. Они лежали у него в шапке, какую носят священники, может память от отца была, я не спрашивала, а больше всего он любил благословлять «раковинкой“ — это иконка, такая особенная, какую носят архиереи.
Он чувствовал, что уйдет в эту последнюю ночь, и сказал мне в последний вечер: -»Помни, что отводит нас от Христа, все это заблуждение и гибель, поэтому не принимай никакого учения, кроме Христова и не знай никакого учителя, кроме Христа“ — это были его последние напутствия.
А не хоронили долго, наверное, на пятый день. Народу за это время очень много собралось, со всех деревень, сельсоветов люди приехали. На его похороны весь город ходил».
Прихожу, он лежит, ручки – по соломинке, беленький, худенький. А Василий с Геннадием остригли его. Я пришла, Василий говорит: «Иди, садись, помянем. Вот выпей рюмочку маленькую“. Я говорю, что вином поминать нельзя – грех! Он рассердился. Вдруг, двери на улицу, как распахнулись с шумом. Василий говорит: -“Это, наверное, Тося с Тасей приехали, идите встречайте». Геннадий вышел на улицу. Тихо, никого нет. Вот, как душа Николаюшкина воспротивилась против греховного действия — поминания водкой.
И потом мы стали постоянно зажигать лампадку, потому, что он просил, чтоб свеча всегда горела[3].
Николаюшка сказал, что после меня никого в этом доме не останется, даже грызунов. А ведь так и вышло. Через несколько лет после его смерти Павла работала в ремесленной школе на берегу реки Сухоны кочегаром. Принесла домой каменного угля и истопила печь. Закрывать трубу нельзя было. Каменный уголь намного теплее обычных дров. И вся семья угорела. Рядом с Николаюшкой у изголовья и похоронены все».

[1] Панагия, с изображением Божией Матери, как носят архиереи
[2] Камилавка. Наградной головной убор у священников.
[3] А теперь эту эстафету приняла Нина Николаевна Папылева и она следит за могилкой Николаюшки и постоянно зажигает на ней лампадку, вместе с лампадкой на могилке Ливерия Семеновича Дубровского.

Вспоминает Александра Кузнецова:
«После войны привезли Николая из дома умалишенных в Кувшиново в больницу в Тотьму, я взяла Кольку (сына своего) годика три ему было, да и побежали к ним. А, я, тогда, шустрая была, выходят врачи от него, меня не пускают, а я говорю: „дайте хоть погляжу на него“. Посадила Кольку на подоконник, а сама прошла за зановесочку. Он лежит за занавеской в инфекционном отделении, специально туда положили, чтобы никто не ходил, и никого туда не пускают, а я говорю: «родственник, родственник». Захожу, а он говорит: «ты чего ребенка одного на окошке то оставила, он упадет у тебя. Иди“. Перекрестил меня, благословил. А сам и видеть не мог где Колька сидит».

Лосева Галина Николаевна (д. Погорелово, 85 лет)
«При встрече со старцем Николаем, я помню, о моей жизни он сказал, что хорошо я живу, и упрекнул: „вот только, Господа забыла“. Я работала тогда бухгалтером, на маслозаводе. «На вертолете будешь кататься», сказал Николаюшка и показал, как будто винт вертится: — «Жу-жу, жу-жу-жу“. Я, конечно, не поверила, а потом, стал газовый городок строиться у нас в Юбилейном. Вертолеты стали летать. Однажды, ехала я на лошади с молоком. Были тары, бидоны пустые. Лошадь понесла с угора, на меня полетела вся куча этого железа, все кости мои переломало. Врачи делали операцию, и везли меня в больницу в Тотьму на вертолете. Бога, вот тут-то, я сразу вспомнила и старца тоже. Настрадалась я, после этого случая. Ноги, кости дают о себе знать, до сих пор».
Меньшикова В. А.:
«Я рано вышла замуж. И жизнь с мужем не сложилась. Поле развода с мужем, я очень плохо себя чувствовала, земля уходила из-под ног, морально была разбита и была на грани отчаяния. Крестная сказала, что нужно сходить к старцу Николаюшке. Он жил в маленькой комнате на улице Кирова. Мы пришли, старец нас встретил, выслушал и все гладил по голове, и крестил и молился, потом сказал: „Твоя судьба недалеко ходит“. Через полтора года я снова вышла замуж за хорошего человека».


Воспоминания Кузнецовой Клавдии Ивановны
(пос. Юбилейный Погореловский р-н. 1945 года рождения.):
«Жили мы в Петрилово. Родители мои Лазарев Иван Александрович и Агния Павловна были очень верующие людьми. На селе очень притесняли всех, кто ходил в церковь. Папу не один раз хотели арестовывать, один раз он в окно выпрыгнул. На большие праздники ходили молиться в Усть-Печенгу, в храм Покрова Божьей матери. Ходили ночью, лесными дорогами, тайком, чтобы люди — „кому не надо“ не знали. По деревне в церковь тоже шли тайком, чтобы не заметили. Забирали и увозили неизвестно куда.
Мой папа – Лазарев Иван Александрович, много раз ходил к старцу, я была маленькой, он брал меня с собой. Я, как сейчас помню, старца – худенького, светленького, как гладил меня по голове. Помню калитку, огород, дом невысокий. Нас посадили за стол, чаем напоили. Папа попросил меня благословить и для меня, наверное, это было самым главным. Старец ушел и сел на печь, папа прошел к нему. Вдруг он папе сказал про хозяйку. Вот, пять дней лежит, не встает и ничего не говорит. Говорю ей, и бужу, а она не встает. Он показал на хозяйку, которая хлопотала возле самовара, конечно, мы не поняли ничего.
А потом, со временем, когда уже Николаюшка умер, и его хозяйка и вся ее семья угорели и 5 дней лежали в избе, тогда мы поняли слова старца.
На могилку к Николаюшке часто приезжают специалисты и ученые и. Так в 2004 г приезжали специалисты из института русского языка им В.В.Виноградова из Москвы. Они общались со многими очевидцами жизни старца и начали собирать про него сведения. В 2000г материалы про Николаюшку собирали лингвисты из Санкт-Петербурга.

 

 



[1] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.

 

Иван Александрович Лазарев.
На фото ему 90 лет


***
Любовь Виктровна Романовская рассказывает:
» У меня свекровь одна поднимала четверых детей, еще у нее была лежачая свекровь, а муж у нее финскую прошёл и отечественную, но тогда он еще был на войне. Она маленькая худенькая была, и у нее болел живот и все внутри, а куда оставишь такую ораву детей? И ей жители посоветовали сходить к старцу. Она пошла. Шла в лаптях, сапоги несла отдельно чтобы не испачкать, при входе в город одела сапоги. Прихожу и вижу пришла в шёлковом платье дама в шляпе и в туфлях, я тогда впервые увидела туфельки на каблуке. Николаюшка дал им по ведерку и попросил принести воды. Я была в сапогах, она говорит, иди ты первая, тебе проще. Я зачерпнула ведро, а она просит, подожди меня, а я ее жду. Она как зачерпнет у нее лягуши из ведра, опять зачерпнет – лягуши из ведра. Подошла, схватила мое ведро, а свое подала мне. Я его вылила, набрала еще и пришла с чистым ведром воды, а у дамы в шляпе опять лягуши в ведре. Она стала ругаться, швырнула ведро и убежала. Я ведро подобрала, зачерпнула воды и вернулась. Николаюшка спрашивает, «а где твоя напарница?» Я говорю: «так заругалась и ушла. Она как не зачерпнет все лягуши». — «Это не лягуши, это у нее душа такая» – говорит старец. Николаюшка ее накормил, помолился и отпустил, она пошла домой. Больше у нее ничего не болело.
Меня саму он спас, я была не крещеная, было 6 месяцев. Мама моя родом с Грязовецкого района и решила туда съездить. Жили мы в 7 км от Тотьмы, автобусы тогда не ходили. Папа проводил нас до Тотьмы до пристани, а пароходы шли с вечера до Вологды и ей целый день пришлось сидеть на пристани. Она пошла к старцу. – «Батюшка благослови, я хочу с дочкой к маме съездить». А он посмотрел, пошел в свою комнату, вышел и говорит, «гудкиии», «гудкиии» сходил опять в комнату, выходит опять «гудкиии», «гудкиии». Мама говорит, меня аж передёрнуло, ты же некрещеная, на пароход сядем гудки, там поездом от Вологды до Грядовца гудки. Я говорит, тебя в охапку и домой. Папа приходит с работы, она уже вернулась домой. Папа спрашивает: «Что уже съездили?», — «Ты меня сначала в Печенгу отвези, я ее сначала окрещу, а потом мы уедем». Папа на следующий день ее проводил до Печенги, она меня покрестила и мы поехали. Говорит гудки не гудки, спишь и не просыпаешься и все уже пошло хорошо.
А папу моего он дважды спас.
Тетушка мне рассказывала. Папе было лет 7 может 8 и у него болел желудок. Он что не поест, все бабушке жаловался. А у бабушки первый муж (папин отец) погиб и она вышла замуж за другого. Они не расписаны жили, и у нее стала очень сильно болеть голова. Бабушка повела ребенка к Николаюшке. Бабушка рассказывала, он жил в Знаменском и ему прислуживала келейница. Бабушка привела и говорит, — «Батюшка, у меня сын уже много месяцев мучается, как покушает, то его рвет, то у него боли страшные, помоги нам». Он помолился за папу, потом она говорит, батюшка у меня очень сильно голова болит, а он отвечает – «Так и будет болеть у тебя голова», она говорит, — «Почему?», — «Так ты сама знаешь причину». А потом папа заплакал: «батюшка помоги маме она так мучается головой то». И слезы ребенка побудили его. Он сказал, — «Живешь ты не венчанная, живешь то во грехе, поэтому и голова у тебя болит». Бабушка пришла домой и сказала, — «Давай-ка Николай! Будем венчаться. И после этого у папы прошли боли и у бабушки тоже.
А потом, через много лет. Уже папа был женат на моей маме, но меня еще не было, был какой-то праздник у друзей. А папа был дорожным мастером, авария была какая то, и он пришел позднее уже под конец праздника. А так как он вырос на Сухоне, он очень интересно резал рыбники. Хозяйка дала ему рыбник (пирог с рыбой в середине), — „Давайка, режь рыбник, угощай гостей“. А папе принесла какое то пиво в ковше. Папа выпил. Скоро праздник кончился, они вышли, и папу как подменили. Он запрыгал, заскакал, сказал, что ему надо бежать куда-то. Можно сказать, превратился в звероподобное животное, которое рычит и на всех кидается. Хотя совершенно не пьяный был. Мама поняла, здесь что-то  не так, и вернулась в дом хозяйки: «Я не знаю, что ты тут ему подлила. Но если с ним что случится, я тебя порву, ты так и знай». Они три семьи дружили, те два мужчины  его еле скрутили и привели домой. На следующий день ему было плохо, его рвало, есть он ничего не мог и не хотел. И с тех пор он, как не поест у него все обратно выходит. Он очень похудел и обессилил.. Ничего не болит, а пищу не принимает вообще.
Мама говорит, две недели прошло, он уже никакой, еле ходит. Я ему говорю, пойдем к старцу. – «Что твой старец, пойду в больницу», «Ну пойди хоть в больницу, так же дальше жить нельзя». Он пошел в больницу, сдал все анализы. Ему сказали: «ты что притворяешься? Все нормально, все здоров». А надо было 7 километров туда и обратно, и он назад еле дошел. И тут уже мама сказала: «Все, если ты не пойдешь, я тебя завтра сама поведу». И он пошел к старцу Николаюшке. Он уже тогда жил в Тотьме. Приходит, а Павла говорит, он там в бане. Зайдя в калитку, он увидел его в белой рубахе и белых штанах, стоящего у бани. Он говорит, смотрю, да в бане стоит в серых льняных одеждах. Иду туда, подошел, а его нет. Поворачиваюсь, стоит у крыльца. А папа уже еле живой, думает: «издевается, ну сейчас настукаю, не посмотрю что старик». Он к крыльцу. Подходит, старца опять нет, смотрит, он опять у бани. Он его так трижды прогонял, папа уже весь извелся. Он как-то  перемещался, папа так и не смог понять, как это происходило, если бы он перебегал, то с папой бы встретились, а он исчезал и появлялся в другом месте.
Папа последний раз идет от бани, и думает: «все ухожу домой. Дома еще и жена получит, что меня отправила». Подходит, а на крылечке его келейница: «Заходи, батюшка тебя приглашает на трапезу». Думаю, какая трапеза, если сейчас поем, то все пойдет обратно. И отвечает, – «Спасибо, сыт». Она говорит, – «Ты зря не заходишь, он не всех приглашает, тем более за трапезу». Решил зайти, хотя внутри все клокотало. Она опять – «присаживайтесь». А старец говорит: «оставь его, видишь товарищ сыт». Они помолились, папа сидит на лавке ждет, что вот он покушает и может какие-то манипуляции с ним производить будет. Потрапезничали, встали опять помолились, он к папе подходит и говорит, — «Ну что доктора сказали?». «И вот тут“,- папа говорит, -“у меня зашевелились волосы». Разговор был только с женой на кухне и никто не знал, что жена меня направляла к старцу, а я сказал пойду к докторам. – «Ничего не сказали, если бы сказали, то я к тебе бы не пришел». Батюшка сказал папе «встань», папа встал, он его три раза перекрестил с головы до низа живота, чего-то  пошептал и говорит: «ну иди с Богом». Папа посмотрел на него, и все что ли! Папа ждал чего-то  большего. Папа вспоминал: «Я вышел злой презлой, дошел до Савино, это первая деревня к нашему поселку, и вдруг на меня напал такой голод, я понял, что если я сейчас не съем чего-нибудь , я умру прямо на дороге. А в этой деревне жили бывшие наши соседи. Думаю ну Солдатовы может и на работе, но у них бабка всегда дома. Прибегаю к их дому, закрыто, и не помню, как пробежал я эти 7 километров, бегом на одном дыхании». Приходит, а мама давит мелкую картошку для куриц, пересыпав ее крупой. Он прибегает, хватает эту кастрюлю, и лопает прямо горстями.
Мама говорит, мне плохо стало: «Ты что две недели ничего не ел, ты ж помрешь, вот у меня суп, каша». Он это все смолотил потом еще съел суп и кашу и ушёл. Лег на кровать, и не просыпался три дня. Мама говорит: «я место себе не нахожу, через каждые полчаса подхожу и слушаю дышит или нет». Когда проснулся, был, как ни в чем не бывало, я ему сумку собрала на работу, спрашиваю – «Ничего не болит!», — «Нет, ничего не болит!» И сказал, — «Да твой батюшка необычный», — «С чего ты взял?», — «А помнишь разговор у нас на этой кухни, что ты посылала меня к нему, а я сказал – что мне твой старец! Пойду к врачам». Он меня и спрашивает: «Ну, что доктора то тебе сказали?“. И тут я понял, как он мог это узнать.
Так его дважды Николаюшка от смерти спас».

16.Рассказы, собранные членами этнолингвистической экспедиции из СПбГУ в июле 2000 года[46]


“Николай всё какими-то притчами говорил. У мамы голова болела. Она пошла к Николаю. Он сидит на печке в белой рубашке с пояском. Слез с печи, сел на порог и молчит. Она подождала и пошла обратно. У него шапка оказалась в руках. Он вышел за ней, за мамой, и шапку очищает. Она до ворот дошла, а он всё очищает. С тех пор не болела голова у мамы».
«У женщины муж был в плену. Считалось что погиб. Пришла к Николаю, оладьи принесла, шаньги. Николаша говорит: „Возьми это Василью“, хозяину, значит. Она говорит: «Какое уж! В плену, погиб“. А он не взял. Через неделю у неё муж вернулся».
«Он исцелял. У меня экзема была, и меня освободили в буфетной где я работала. Тебе, говорят, нельзя с содой и горчицей, нельзя в воде держать руку, у тебя экзема—заразная. По совету Николая земельки взяла и водички залила в баночку, — эту земельку на руки мазала постоянно. Мазала и умывалась и просила помощи у Бога. Ну Он меня и исцелил, всю жизнь прыщика не бывало, ни на теле, ни на чем. Всё зажило. И снова меня в столовую взяли. Я потом к Николаюшке пришла, он говорит мне три раза: „Ты книжки читай“, а потом ещё три раза: «Берегись военных». А потом говорит: «У тебя скоро операция будет“. И все так и было, и скоро на операцию послали».
«Мама одна пришла к нему. Ребят много нас было. Из сумки-то вынимает продукты разные, а Николаюшко ей: „Положи обратно, у тебя ребята голодные“. И ещё одну (шаньгу свою) возьмёт да подаст. «Ты вот и это возьми».
Записи рассказов жителей Тотьмы, сделанные членами этнолингвистического отряда кафедры русского языка СПбГУ в июле 2000 года


17.Воспоминания Александры Кузнецовой:

КУзнецова


18.
Интервью Михаила Сизова с Кузнецовой Александрой Алексеевной:


»Александра Алексеевна в советское время добивалась открытия храма в Тотьме, много чего помнит.

Александра Алексеевна Кузнецова:

 

– Я с утра-то не кушала, – приговаривает она. – Меня отец с матерью так приучили: за стол садиться только после службы. С семи годков меня в храм водили каждое воскресенье, без пропуску. А ещё так: коровка отелится и не даёт молока неделю. И что? Папка с мамкой в решето сена накладут, кашки наварят, соченьки, и встаём мы на коленки… Лампада теплится, иконы будто живые, мы молимся. Как сейчас из детства вижу. Помолимся – и молоко появляется. Ох, вкусное… Погодь, аль ты фотографируешь? Ой, руки-то у меня от картошки грязные!
– Да руки на фото не видны будут, – успокаиваю хозяйку и спрашиваю: – Вы родом тотемская?
– Нет, родилась я в 1917 году в Мосеевском сельсовете, отсюда 30 километров, – начала рассказ Александра Алексеевна. – Из девятерых родившихся выжило четверо – мой брат, которого потом на войне убило, да нас четыре сестры. Дом у нас был красивый, двухэтажный, в голубую краску выкрашенный, с наличниками резными. Отец не пил, не курил. Мельница-ветренка у него была, своими трудами с братом построил. У отцова брата голова варила: постоит, подумает: «Всё по энергии надо делать», – и что-нибудь  такое прикрутит. Отец много за помол не брал, в лаптях всю жизнь ходил. А работал так: люди ещё только на сенокос идут, а он уж полпожни скосил – ранёхонько вставал.
Когда нас раскулачили, то дом отняли, и отец пошёл в мосеевскую Воскресенскую церковь сторожем, там в сторожке и жил. Он-то ой работящий был, сапожничал. Пришла к нему ушить сапоги жёнка одного из бедняков, кто нас раскулачивал. Когда работа была сделана, она спрашивает: «Ну, Алексей Семёнович, сколько это стоит?» Папаня: «Ничего, матушка, не надо. Это за старый долг». Она молчит, думает: какой такой долг? Ведь он сам всегда беднякам в долг давал и часто отдачи не спрашивал – что с бедноты спрашивать? Помолчали, отец и говорит: «Спасибо, что раскулачили нас, освободили от всего. Косить-пахать теперь не надо, а что у нас было – теперь ещё больше навалом. Вот за сапожную работу полное ведро яиц наносили, и масло есть, сытёхоньки, благодарим Господа. Если хочешь, вам помогу, вы ж бедно живёте, горсть волосьев, и всё. Так что не возьму от вас платы». Так она и ушла пристыженная.
Из-за этого раскулачивания я три класса в школе только училась, потому что десятилетнюю отдали меня в няньки. Шесть годов детишек укачивала, а в 36-м уехала в Ярославль, работала на фабрике «Красный Перекоп». Через год письмо получила: церковь нашу закрыли, а священника, моего отца и тех, что на клиросе пел, незнамо куда увезли. Только недавно мы стали хлопотать по архивам, сын-то у меня грамотный. И сообщили нам, что священника Александра Попова и отца моего Алексея Семёновича Зыкова судили «тройкой» на расстрел. В Вологде они лежат, около рва, где всех расстреливали. Место хоть знаем теперь.
– А потом как вы жили?

– Из Ярославля приехала в отпуск, и тут, в Тотьме, вышла замуж за однофамильца, Зыкова. В 39-м его в армию забрали, осенью 41-го должен был демобилизоваться. Погиб в первые же дни войны, он ведь в Белоруссии служил. Два года работала я на окопах: сначала послали на Валдайскую возвышенность, потом под Ленинград. Против танков рвы копали. Молодые были – на сырой травке спали и ничем не болели. Да ещё кровь для фронтовых госпиталей сдавали, всю войну были донорами. Что хорошо на окопах – хорошо там кормили, 800 граммов хлеба в день и супа полную миску. Но работали по 4-й категории, с мужиками наровень. А потом, ой лихоньки, как закончили рвы копать, тут не знали, куда нас девать. Повезли к Старой Руссе, а там фронт, немцы уже пришли. Мы – обратно. Которые поехали на машинах – тех самолёты разбомбили. А мы шли лесом, сторонкой, до Бологого, потом в Рыбинск, и дальше посадили на поезд в Вологду.
– Богу там молились?

 

– Ой, да что ты, как же! Господи, сохрани и помилуй. И ничего не боялись: погибнем, так тому и быть, слава Богу за всё. В 43-м после окопов три месяца училась я в Вологде на портниху, швейные станки там в поруганной церкви стояли, прости Господи. Вернувшись в Тотьму, обучила четырёх девчонок, и открыли мы строчевышивальную артель. Чулок, кофт – ничего этого в войну в продаже не имелось, и все нас так благодарили за простые вещи. Потом в детдоме работала, в 46-м снова замуж вышла. В 1972 году дали мне пенсию, но ещё двенадцать годков кашеварила в больнице и в садике. Чего я буду шататься…
Старушка замолчала – вот, мол, всю жизнь свою выложила. Рассматриваю стены её келейки. Среди икон замечаю знакомый календарь с большим образом святителя Стефана Пермского. Помнится, мы рассылали его в качестве приложения к газете «Вера». В каком же году это было? В 96-м, кажется… Спрашиваю Александру Алексеевну про календарь. Отвечает, что прислали ей:
– Мне и сейчас книги да календари из Оптиной пустыни присылает батюшка Герман. До монашества он был отцом Василием, служил неподалёку, в Усть-Печенге. А когда уезжал в монастырь, сделал стеклянный фонарь под лампадку на могиле нашего Николаюшки.
– А кто это, Николаюшка?
– Погодь, расскажу…
Пряник от Николаюшки

– С Николаюшкой я в 49-м познакомилась, – стала вспоминать Александра Алексеевна, – я тогда ещё в пошивочной работала. Узнала, что он многим помогает, а у меня тогда на нервной почве веки тряслись. Пришла. Он с себя полотенце снял, потёр-потёр: «Заживёт завтра всё». И правда. Он к какому месту прикоснётся – как поцелует, сразу всё проходит. Понимаешь? Это был особенный врач – Господень.
– Он родом тотемский?
– Нет, родился Николаюшка на Сондуге, отсюда километров 50. Такое глухое место. А отец его, священник Константин Трофимов, – здешний, родители его жили рядом с Сумориным монастырём. Сначала отец Константин служил в Сергиевой церкви на Дедов-острове, это в семи километрах от Тотьмы посреди реки Сухоны. Сейчас-то на острове голо
[47], ничего нет. Потом он переехал в Сондугу. Когда отца арестовали и куда-то выслали, он был уже старичком и жил в сторожке при храме. Вскорости и матушка его умерла – остался Николаюшка один-одинёшенек. Был он болезненный, еле жив. Правый бок парализован, ручки худенькие, сам – как покойничек – беленький весь. Но прозорливость его и дар исцелять уже тогда открылись, народ к нему ходил.
Власть про то прознала, и Николаюшку с Сондуги вслед за отцом увезли. Поначалу в Вологду сопроводили на проверку. Но один тотемский старичок, который родом тоже сондужский, съездил в Вологду и сказал: «Отдайте мне на поруки, ничего плохого в нём нет, пусть у меня живёт, буду его за сына держать». Вот они в домике и жили у однех, по улице Кирова недалёко от больницы.
– Николаюшка до чего христовенький был! – продолжает хозяйка. – Пришла к нему одна женщина, он ей: «Поди-ка сходи по воду». У него колодчик рядом с баней имелся. Она возвращается с половиной ведра, говорит: «Там, в колодце, половина лягушей». Николаюшка ей: «Это не лягуши, а твои души». Она в плач, – и вправду, аборт недавно сделала, да не первый уже.
Погоди-ка, чего ещё расскажу. Шесть лет воспитывала я племянников. Муж-то у моей сестры умер, а у самой её не было времени. И вот в 53-м вроде, племянник Саша окончил школу и на учителя экзамен сдавал. А перед экзаменами пошёл искупаться на Сухону. Там его как в колодчик завертело, в воронку-то, и он стал утопать. Вытащили, на песок бросили и побежали «скорую» вызывать. Пока та приехала, мальчонку с испугу парализовало, рот набоку. Прибегают ко мне: «Шура, твоего племянника в больницу увезли». Я, конечно, к Николюшке: «Ой, отец, моего Сашу парализовало!» Он подал мне иконку, пряник и яичко. А иконка особенная – такая раковинка, какую носят архиереи. «Иди благослови иконкой, а это скорми ему».
Пришла я в больницу, говорю племяннику: «Саша, ты видишь что? Перекрестись…» Так-то он верующий был, как и мать его. Пытается он перекреститься и не может, руки-ноги не действуют. Но как-то  наложил крестное знамение. Я не постеснялась, говорю при мужиках в палате: «Вот поцелуй иконку». Помогла ему головушку повернуть, он поцеловал. Съел яичко и пряник. Вышла я, врач говорит: завтра отправят его в Вологду, тяжёлый случай. Прихожу на следующее утро, врачи удивляются: «Не знаем, что случилось, он уже ходить начал!» Представляешь? Вскорости он из больнички вышел, сразу засел за книжки – экзамен сдавать. Я ему: «Погоди с уроками, Господь и так поможет. Пошли-ка к Николаюшке». Пришли, говорю: «Это вот он утопал, сестрин сын. Экзамены ему сдавать на учителя, помолись…» Николаюшка похлопал мальчонку по голове: «Ум, знание, сознание, рассудок… Да всё хорошо будет». Назавтра племянник пошёл и всё на отлично сдал, даже что и не учил. Ему и стипендию дали. Потом мальчик крестик носил, не боялся. Вот как Николаюшка помог.
Оба мои племянники учителями по истории стали, не пьют, не курят, и дети у них такие же, все институты закончили.
А вот про крестик ещё вспомнила… В Успенском храме, что на берегу Сухоны, священником служил отец Николай Патрушев. В 37-м храм закрыли, а батюшку увезли и расстреляли. Его сына, Александра Николаевича, я хорошо знала, потому что вместе в детдоме работали, он бухгалтером был. Наверное, он был верующим, но никак этого не показывал, боялся из-за отца. Когда он умер по болезни и мы его хоронили, гляжу: на покойном-то крестика нет. Говорю Николаюшке: «У меня два крестика, вот, надень ему». А Николаюшка отвечает: «Раз он сам не одел, ты не смей надевать». Так и схоронили его без креста.
Что ещё вспоминается… Слушай. Решила я пойти на Николу Зимнего в церковь, было это в 50-х годах. Отработала первую смену в больнице, где поваром работала, и бегу к прозорливцу нашему: «Благослови меня, Николаюшка, к Покрову я пойду на Николу». Храм-то действующий, Покровский, был далёко, в Усть-Печеньге. Он отвечает: «Ой, помолись там за нас, помолись, мы ведь все погибаем, все погибаем…» Говорю: «Вы ближе к Богу, а моя молитва недостойна, как я могу?» Он: «Нет, помолись, все погибаем, и крыши растащат… Иди с Богом».
И вот я пошла – 25 километров до Усть-Печеньги по замёрзшей Сухоне. Первые пять километров пробежала почти бегом, остановилась отдохнуть, вижу: сзади лошадь идёт. И вдруг раз – уже никого на льду нет. Думаю, может, лошадь упала? Да всё равно бы увидела, кругом-то белым бело. И провалиться под лёд не могла, я ж там шла, нет полыньи. Зашагала дальше, молюсь вслух: «Господи, помоги!» И тут же снова лошадь появилась, запряжённая в фурочку, а в ней люди. «Ой, далёко поехали? Подвезите до Покровской церкви, завтра Николин день!» Взяли они меня, мужик и баба, Анатолий и Елена. Спрашиваю, крещёные ли они. Отвечают, что крещёные. Говорю: «Я вас запишу первыми во здравие». Так, понимаешь, в половине пятого я была уже в храме, за час до службы. Рада-то рада, только думаю: «Как же это они пропали на реке, а потом снова откуда-то возникли?» И что Николаюшка про «крыши» говорил? Так и было потом: вскорости на Церковь снова гонения начались, «крыши растащили», вера кругом совсем пропала, а потом снова явилась.
А что Хрущёв а сменит, Николаюшка предвидел ещё зимой 53-го. Как-то вышел он из домика и давай в снегу яму копать. Его спрашивают: «Ты чего копаешь?» Он отвечает: «Яму. Хозяин-то в Москве заболел и боле не поправится». А ведь тогда никто не знал, даже большие начальники, что Сталин в феврале заболел И 5 марта 53 г скончался.
«Спасайся, где стоишь»
– Отец Георгий сказал нам, что вы боролись за открытие прихода в Тотьме, – перевожу я разговор на другую тему. – Когда это было?
– В 89-м году мы хлопотали, я первая заявление подала, – вспоминает Александра Алексеевна. – Просили, чтобы нам Свято-Троицкую церковь передали. В ней тогда пароходная контора находилась, а до этого туда тракторы заезжали, ремонтировались.
– Не боялись такое дело начинать?
– Да уж перебоялись, хоть завтра к стенке ставьте, стреляйте, никаких гвоздей, – резко отвечает старушка. – Пять раз в облисполком мы ездили. Спаси Господи, помог нам батюшка Василий Васильевич Чугунов. Сам-то он тотемский, отец его в часовой мастерской работал. И вот помог договориться с Ворониным, который главный в облисполкоме был. Батюшка нас обнадёживал: «Раньше в Тотьме 16 церквей открытыми стояли, неужто одну не разрешат? Обязательно выхлопочем!» Когда пароходство выехало, мы деньги собрали, алтарик сделали и потихоньку всё ремонтировали. Первым служить к нам приехал сам Чугунов. Инвалид он, хромал, и глаза плохие, но зимой ходил купаться в Сухону. Не болел – крепкий. Потом стал наезжать отец Георгий Иванов, ой христовенький – он сейчас в Вологде в храме Андрея Первозванного служит. Хороший батюшка. Когда я к нему в Вологду ездила (он тогда у Ильи Пророка служил), то, бывало, скажет при всём народе: «Тотемская Александра будет читать часы». И вот выхожу, читаю….
– Умели по-церковнославянски?
– Всю службу знала от края до края. Я же с семи лет в храме… Батюшки Василий и Георгий, когда приезжали к нам, жили в сторожке. Там их я кормила, печку топила. Потом из Москвы приехал отец Николай, он сейчас в Череповце. А затем у нас стал наш батюшка Георгий Титов. Его отец Георгий Иванов прислал и нам сказал: «Вот, привечайте. Этот священник хороший мастер по железу, он вам кресты на куполах поправит». Ой, уж долго он у нас, слава Тебе, Господи! Матушка его на клиросе очень хорошо поёт, и три дочери его церковные, и сын.
– А как так получилось, что вы взялись хлопотать за церковь?
– А поездика-ка в Усть-Печеньгу за 60 километров, на Покрова-то. Молодёжь штурмом автобус берёт – не влезть. Пешком-то ближе, если зимой по Сухоне идти, но уж не те силы… Там хорошая церковь, первая в области по устройству, внутри всё мраморное. Её в 37-м тоже закрывали, но не разорили, верующие приходили и ризы сушили, чтобы всё сохранить. Печенга-то христовая, спаси Господи. Заново Покрова в 49-м году, кажется, открыли. Сын мой Колька был маленький, возьму его – и туда… Церковь Покрова да старец наш Николаюшка – этим тотемские православные и спасались.
– Фотографии его не сохранилось? – вспомнил я о журналистских своих обязанностях. Разговор с 90-летней старушкой оказался таким душевным, что я и думать забыл, зачем пришёл.
– Ох, говорила я ему, – вздыхает Александра Алексеевна, – спрашивала: «Вот вы, Николаюшка, умрёте, и памяти не останется, может фотографию-то сделать?» Он: «А ты приходи на могилку, свечу затепли – и будет тебе память». Так и не сфотографировался…
– Слушай. Ещё расскажу. Один раз снится мне сон, будто хожу я, хожу и думаю: «Господи, у всех свои домики есть, с баньками да огородиками. А я вот всю жизнь по квартирам, 30 лет подчинялась хозяйке. Как же так?» Мне ж квартиру дали только перед пенсией, как ветерану. Да и то – казённая квартира, без огорода, а я ведь жадная на землю-то, поработать на ней. И вот я так во сне думаю, и голос раздаётся: «Саша, не завидуй частным домам. Я тебе дом сострою, который никогда не сгниёт». Вот так…
Ох, Господи, прости нас, грешных. Ещё один сон вспомнила. Когда Николаюшка умер, хотели меня старостой взять в Усть-Печеньгу. У меня образование хоть и маленькое, но читала и писала хорошо. Пошла я тогда к Николаюшке на могилку советоваться. Рано встала, чтобы никто не видел, и вот перед крестом со слезами молюсь: «Господи, помилуй мя! Николай Константинович, христовый, скажи мне, идти или не идти в Печеньгу?“ На следующую ночь Николаюшка во сне пришёл и рукой машет: куда ты пойдёшь? Там собаки, тут волки – куда ни пойди, везде, мол, будут тебе искушенья. Спасайся там, где стоишь. Вот такое он напутствие дал.
– Могила его далёко отсюда? – спрашиваю.
– А туточки, за мостом, на той стороне Сухоны. Молода была – бегом туда бегала. Свечек наберу, поговорим мы с ним, поплачу. Сейчас-то не найти человека, с кем душевно поговорить можно, а с ним ой хорошо… Мы за могилкой всегда ухаживали, поставили фонарик, чтобы лампадку не задувало. А в ту пору председателем Тотемского с/сов. был фронтовик без руки, коммунист, он-то всё на могилке истоптал и выбросил. А мы снова обустроили». Интервью брал Михаил СИЗОВ

 

19.Воспоминания Нины Николаевны Папылевой

 

Теперь нам хотелось бы привести воспоминания Нины Николаевны Папылевой, которая собрала большую часть воспоминаний о старце. Она каждый день зажигает лампадку на его могилке, и кропотливо записывает все, что говорят люди, приходящие туда с мольбой и надеждой, а кто и с благодарностью.
«У моей мамы Сухонецкой Лидии Александровны (31.12.1921 г.р.) была очень нелегкая жизнь, ее неоднократно спасал и излечивал Господь. А также молился за нее и блаженный старец Николаюшка, к которому она ходила несколько раз.
Когда ей было три года, а ее брату два года, умерла ее мать Суханинская (Беляевская) Екатерина Павловна. Мать была из многодетной семьи (семеро детей), поэтому у нас было много родни, по матери. Она носила в себе третьего ребенка, сильно болели ноги, работы по дому много, новый дом еще не достроили. Однажды она забралась на печку, села на голбец, чтобы прогреть распухшие вены, и задремала, а напротив, стояла двадцативедерная бочка с водой. Скотины во дворе было много. Она задремала и упала прямо на эту бочку, мать разбилась. Родилась девочка, назвали Ниной, но жила только семь суток, после смерти матери. Моя мама помнила, как мать лежала на полу, в горенке. Она велела привести детей. Лиду поцеловала и сказала непонятно: «Лида, завидует, Лида завидуют», а брату ничего не сказала. Отец долго горевал, но потом ему нашли невесту – Надежду Александровну. Мама в школе почти не училась, закончила два класса, дальше не отпустили. Стали мачехины дети рождаться, нянчить надо. Родилось еще три сестры. Все тяготы жизни легли на плечи моей мамы, она рано повзрослела и перед войной уже была настоящей красивой девушкой, даже родня отмечала, что всех своих двоюродных сестер была красивее. А их дядей и тетей было двенадцать. Была чистая любовь со своим женихом Васей, но мачеха решила сделать ей навред и выдать замуж за нелюбимого человека. Сосватала с человеком, который приехал в отпуск, погостить к своим родителям, а служил где-то  на севере, то ли в Мурманске, то ли Северодвинске и был военным. Сосватали, как холодной водой облили. Васи в это время дома не было, в соседней волости работал. Я это рассказываю в связи с тем, что Николаюшка маме считал до 40.
Мама сказала, — «я умру», Николаюшка мне до 40 досчитал, в 40 лет и умру. А когда мама была старая, я говорю, мама тебе уже 70 лет, а ты еще живая как же так. Я не могла разгадать загадку почему он считал до сорока, пока мама не умерла. А потом она мне во сне приснилась и говорит, документы смотри!
Я посмотрела и все поняла. Оказалось, что ее выдали замуж за не любимого человека. Мачеха выдала. Она любила Василия из деревне Якунихи? (это где деревне в которой жила инокиня Надежда). А ее выдали за офицера из Мурманска. Ему надо приехать на заставу в Мурманск женатым. Он говорит: — «Не отдадут за меня» она красивая у нас была мама. А мать у офицера умела заговаривать и сказала – «Это мы еще посмотрим». На другой день созвали сватов, а Вася с которым она дружила, был в командировке. Одна соседка говорят мачехе: «Надежда ты с ума сошла? Ты петлю вешаешь ей нашею сама», —а она «Иди, тебя не спрашивают». Другая соседка, мать Васи прибежала, схватила мои ноги, — «Лидия, пойдем я тебя спрячу», совсем с ума мачеха сошла, Вася приедет, и ему куда.
А мама была скромная и говорит, — «Как же я ослушаюсь мачеху, если она моего отца чуть не съела, с поедом ест». Через два дня, надо ему ехать на эту заставу. Расписались и справка только осталась на руках, паспортов не было в деревнях. И поехали к нему на службу в Мурманск. Только доехали вдруг поезд остановился, воскресенье было, гулянья у народа, поезд загудел, остановился, и говорят Война началась! У него не было пропуска на мать, на заставу, ее не пропустили. Он снял часы наручные, купил билет и посадил на обратный поезд в деревню. И мать рассказывала дальше: «Я доехала до Вологды, и зашла к Коле, брату. Он учился в ФЗО в Вологде, который от родной матери остался. Он дал мне три картошины и кусочек хлебца. Я взяла (села) на поезд, и думаю, как же я к свекрови то вернусь, ведь она – из подлобья. И говорит: Я это все представила, и думаю, -“Не буду жить!», плавать не умею, пришла на корму парохода – колесники пароходы ходили, и думаю плавать не умею, щас на это колесо как прыгну, потому что я родной матери не нужна, мачехи. Отец слова не скажет, за меня не заступиться. На мне ситцевое платье было, беленькое в мелкий цветочек. Я, нагнулась так, и думаю щас, все, на палубе никого нет, и все. Нагнулась и откуда то вдруг старушка появилась! И когда я нагнулась, она одёрнула меня за платье и говорит – «Девушка, разве можно так низко наклоняться». Вот это была роковая минута я так испугалась, она сказала – «Ты не дело задумала». Так говорила мама и Господь ее защитил.
Она приехала домой, и сразу с отцом они уехали на сенокос за 12 километров на речку Шунтас, всей деревней Якунихой уехали на сенокос. Осталась мачеха дома, потому что младшей сестрёнке Нине было два года. Она родила трех сестер, и маму до двух классов она отпустила учиться, то есть она окончила только 2 класса и когда родилась первая, не родная, она сразу в няньки ее посадила и больше она не училась.
Они уехали на сенокос, и пришла мачеха на сенокос и сказала – «Идем к нам» больше она ничего не сказала, а отец, говорит, сказал – «Да ладно пусть она у нас остается», он свое веское слово сказал и меня оставили. Но на сенокосе с ней в первый же день случилось расслабление. Мать рассказывала: «Я кошу и чувствую, что поднялся ветерок, сено начинает кружить, и я оказалась как бы в воронке, и чувствую, что у меня руки слабеют, ноги слабеют и меня сразу разожгло в течении полчаса. Я кричу, Тятя, я заболела. Он говорит, иди полежи, я влезла в шалаш из хвои и чувствую тело в жар бросило. А еще прошло час и отнялись руки и отнялись ноги. Все отнялось. Все висит как плети. В два часа ночи дали лошадь, сено наложили, и меня положили на телегу и отец повез меня в больницу. Привез в четыре утра, завозит в больницу а там трава растёт мягонькая, завозит прямо к самому крыльцу. Выскочили санитарки, — „Куда ты едешь то старый! У нас тут трава насеяна, ведь никто не ездит“.
«Смотрите какую я вот вам привез, лежит без движения». Меня на носилки, вынесли сразу в больницу, и я лежала и ничего не двигалось.
Тетя Агния, сестра моей мамы, (она была замужем за Иваном Александровичем, отцом Клавдии Кузнецовой), сшила ей наколенники.
Второй этаж больницы, я потом стала сползать с кровати и ползать на этих наколенниках возле кровати, потом иногда стала пробовать по лестнице спускаться. Пришла тетя Агния, а родная мачеха так, ко мне ни разу и не пришла. Тетки были все верующие, особенно тетя Агния с Иваном Александровичем, они всегда оба ходили вместе в храм, оба у нас ночевали в Тотьме. В Усть-Печеньгу ездили на пароходе. Я удивлялась, думаю, муж с женой оба вместе, корову, хозяйство оставляют все, и всегда вдвоем ходят в храм (туда и обратно вместе 80 километров, вот какой люди подвиг совершали). А зимой в 40-е после Войны, они нашли лесную дорогу и ходили лесными дорогами, чтобы их не забрали.
Агния пришла и говорит, Лидия, я схожу на Ключик Вассиана Тикснинского и принесу тебе водички. Она стала каждый день ходить на Ключик и умывать меня водой с Ключика. И я стала чувствовать силы в руках и ногах, и стала уже сама ходить по больнице. И в сентябре меня выписали, а рвали лен и я ходила опираясь на стенки, а мачеха меня сразу послала, сказала: «кормить тебя не будем, иди дергать лен». Я пойду. До загона в поле дойду, а больше идти не могу. А Васю забрали первого на фронт, всех ребят забрали на фронт. И друг Васи говорит, — «Лида, садись к огороду, ты посиди тут что б тебя не видела мачеха, а я тебе трудодень поставлю, отдохни, или ты с обеда отдохни, там немножко покажешься, все равно трудодень поставлю“. И я так неделю целую сидела. Выйду, в поле пересижу а потом как будто с работы приходила.
А родственник тети Агнии, Сергей сделал на ключике колодчик и они меня в этот колодец опустили, и все, я поправилась, так меня святой Вассиан исцелил». Так рассказывала мама.
А еще она 3 или 4 раза ходила к Николаюшке.
Это было уже после войны, она работала на станках, на пилах и отрезала несколько пальцев. И пошла к старцу Николаюшке. Пришла, а у него там женщины сидят, он сидит на ризах на скамейке, это было уже в Тотьме. Она встала у дверей, а он и говорит, — «Чего? Механизировано работает, пальчик поранила? иди милая сюда садись». А у нее руки очень болели и ноги, и он их гладил. Он все время ее гладил и считал до сорока. Мама поняла, что она до сорока доживет и умрет, раз Он считал до сорока.
Мама долго не выходила замуж, потому что считала себя замужней с первого дня войны. Но прошло много лет и ничего не было известно о первом муже и она вышла повторно замуж. Я родилась и ходила в первый класс, а маме исполнилось сорок и она ушла с работы. Она год решила посвятить нам, чтобы хоть перед смертью нам было хорошо, мы домой придем, обед сварен, все сварено, мама дома, все чистенько. Нас делать ничего не заставляли с Олегом. Потом когда весь год прошел 40 лет, жить то надо, а папа у нас 30 рублей получал— и пошла опять работать.
Ее беспокоило что она без венчания. Николаюшка не дал благословения венчаться с папой, не дал. Он был прозорливый, он знал, что она не может, пока окончательно не расторгнет брак с первым своим несостоявшимся мужем. А прошло много лет и война давно кончилась, а вестей о нем не было никаких. И потом неожиданно появился первый муж и попросил развод, оказывается, у него была уже новая семья. А Николаюшка знал, что ее первый муж—живой.
Когда мне два годика было, мама к нему ходила. У нее грудь заболела потом руки заболели, и у них сложились очень дружеские отношения c Николаюшкой, как у тети Саши Кузнецовой, она ходила к нему за советом, он отвечал, но никогда она не решалась спросить что значит сорок то.
Она пришла один раз, меня покрестили месячную в Усть-Печенге, пешком носили. А мы с братом погодки. Она сходила и говорит, вот брата свекровь назвала Олегом в честь Олега Кошевова, война кончилась. И она решила, что в честь Олега Кошевого его теперь не покрестят. Ему уже год а он не крещенный. Она опять пошла к Николаюшке и говорит: «сын то у меня Олег, у него же имя не православное». Он посадил меня и ушел в горенку, долго его не было, потом идет с листком бумаги и говорит, — «Вещий Олег! Олег! Да ты понимаешь это же Вещий Олег! Это же князь!», она – «Покрестят в храме то его?», — «Конечно покрестят». А потом Николаюшка говорит:

Нина Николаевна вместе с братом 1954г когда должны были идти к Николаюшке

«Приведи детей своих ко мне на благословение». Мама отвечает: «Приведу, обязательно приведу!». А он говорит, «А вряд ли приведешь то».
Она пошла одна к Николаюшке и говорит, ведь он сказал мне что не приведёшь, а я так уверенно, резко, — «Да как это не приведу! Николаюшка, приведу ведь я. Вот так я и не привела, не получилось». И потом ей было стыдно уже до смерти. А потом Николаюшка умер. А мама правда очень хотела нас привести. Один раз она нас повела и  мы пошли с мамой. Это было воскресенье. А тут идет свекровь и увидела нас и забрала нас обоих и не пустила, а попробуй ослушайся свекрови. И повела нас фотографироваться. Мама нас специально одела покрасивее, чтобы к Николаюшке пойти, а в итоге осталась только фотография. Где мы с братом Олегом стоим на табурете у фотографа. И вскоре Николаюшка умер. Нас водили фотографироваться в 1954 году, а он умер в 1958 году. И я так об этом жалею, что не удалось у него побывать.
Когда Николаюшка умер, мама все ходила к нему на могилку. Заболела у Алика, моего мужа, рука. А мама Николаюшке так верила, она все ходила и мне говорила, — «Ой Нина! Ходи ты к Николаюшке то, на могилку то ходи». Алик плотником работал, но не мог держать в руках топор, а надо держать и молоток и топор. Я со Скориковым договорилась, и говорю, — «Владимир Александрович, муж не может держать топор», — «Ну приводи ты ко мне, может я посмотрю чего там с ним». В отделении к хирургу сходил, говорит: «не моя болезнь», к невропатологу сходил: «не моя болезнь». Говорит, «у вашего мужа болезнь Лайма клещ укусил его». Потом ему уколы антибиотики назначили, но факт то, что рука все равно не работает. Мама говорит: «Нина, надо Алика на могилку к Николаюшке сводить», я говорю — «Мама, не пойдет наверное, меня так не послушает! Он тебя всегда слушает, ты поговори с ним». Он ее очень любил, она поговорила, и говорит мне, — «Мы сегодня вечером попозже пойдем на могилку, чтобы людей не было». И они пошли, мы уже жили за рекой в этом доме. Потом она мне рассказывает.
«Я стала молится, встала на коленочки, на могилке у Николаюшки, а потом он на меня смотрел, смотрел, да тоже встал на коленочки и молились, никого на кладбище уже не было, он стеснялся народа.
Выписали его на работу. После антибиотиков, он пошёл на работу. Мы забыли про эту руку, он ходит и молчит, и я забыла, что у него чего-то  болело. И вспомнили мы через год. Я говорю: „Алик, у тебя рука то не болит?“ – «Слушай, сходил на могилку к Николаюшке, ничего? все нормально». У него до сих пор руки не болят!
Когда Николаюшка умирал, он сказал Цыбиным Василию и Павле, у которых жил: «я вас с собой всех заберу, крысы и тех не останется».  Так ведь и вышло, вся семья угорела и жить было некому, даже крысам есть было нечего. Через несколько лет после его смерти Павла работала в ремесленной школе на берегу р. Сухоны кочегаром. Принесла домой каменного угля и истопила печь, а каменный уголь намного теплее обычных дров, закрывать трубу-то нельзя было. Они по обычаю закрыли и вся семья  угорела. И теперь они рядом с Николаюшкой у изголовья и похоронены все.
Я думаю, почему так получилось? Они же забрали его, содержали, они помогали, а получилось так, что все угорели в один день. Потом узнала, что у них было два сына. Геннадий и Иван. Иван залез в Усть-печенскую церковь и подколол батюшку о.Геннадия и еще и храм ограбили. Он был молодой его посадили и дали немного, но их везли в тюремных вагонах, где стояли бензопилы – «Уралы» и бензин. И целый вагон людей сгорел, в том числе Иван, сгорел заживо.
Видимо Господь им для очищения от грехов такую трагическую смерть послал. Они похоронены все  рядом с Николаюшкой.
И второично Николаюшка предсказал их смерть. Старец Ивану Александровичу и его дочери Клавдии говорил: «Павла – хозяйка, не встает пять дней. Бужу, бужу а она не встает, лежит, как пьяная и неживая“. Так и случилось они угорели и 5 дней лежали пока их не нашли. Всех хозяев и еще одну женщину с Сондуги, они угорели. Соседи забеспокоились, кругом снег, следов из дома не видно, печи не топятся. Вызвали милицию, сломали двери, а они – вся семья покойники. Правильно, через пять дней их нашли, а потом похоронили – отца и мать и сына Геннадия. Похоронили» в головах“ у старца. А женщину домой увезли. Павла, Василий, Геннадий – это было через восемь лет после смерти старца, а он раньше сказал, что даже крысы убегут из этого дома».
***
Рассказывает Алик Папылев, муж Нины Николаевны:
«Они в лесу работали вместе с Виктором Вороновым, который жил в Тотьме на улице Гущина. Тот рассказал, что бригада мужиков-плотников строили дом в квартале от старой почты и улицы Кирова, где жил старец. На перекуре они сговорились и решили к нему сходить поболтать про политику, что в мире делается, интересно». Он их встретил с блюдом воды, в котором были положены ложки. Поставил на крылечко и сказал: «Зачем пришли, так вот делайте“. Точно также на Сондуге двум женщинам он вынес разливы и скалки для раскатки теста, поболтать в воде».


20.
Воспоминания людей, записанные Ниной Николаевной на могилке старца


“Летом приезжали ко мне гости из Хоровска – бабушка с внуком, Ельцова Надежда Леонидовна. Cорок лет в школе проработала, потом в воскресной школе. У нее свои проблемы. Сыновья живут семьями, одни в Хоровске, другие в Питере. Со старшим сыном практически нет связи. Денису – внуку десять лет, а он так стоял и молился. Только хотели домой идти, мобильный телефон зазвонил, и младший сын сообщил, что вчера приехал старший сын Саша из Питера и они пьют чай. Столько лет были в ссоре и вот, пожалуйста. Надя говорит, что чудеса налицо, стоило только старца попросить.
А, вот, недавно она попросила поставить свечку старцу, у сына и внука 17 декабря дни рождения. Только, хотела позвонить им, да передумала:-“Если они не хотят, то может и не надо?» Сноха, сколько лет сердитая. Вдруг звонок, и двадцать три минуты, на часах даже засекла, сноха со мной разговаривала, говорили, как подружки. На душе так спокойно стало, представить не можешь. Вот, не зря говорят в народе «Пути Господни неисповедимы», а Николаюшка – вот, ведь, не все так просто.
Пришла я как тона могилку к старцу, а там женщина со свечой, а спичек у нее нет, попросила зажечь свечу. Вспоминает, что попала она под машину и покалечило ей ноги. Эту женщину, я в храме видела, фамилию не удобно было спрашивать. Ей около семидесяти лет. Я ходила, говорит, с тросточкой, нога болела. Рассказывает, что одна женщина посоветовала ей сходить на могилку к Николаюшке и попросить у него помощи. Храмы были закрыты, к нему много народу ходило. Я пришла, у могилки никого не было, я поплакала, попросила прощения и помощи, что, вот, сейчас, надо картошку копать, а работников нет – разве только палка. Не помню, как шла я с кладбища, было легко на душе и сразу в огород, копала картошку без палки, и больше я в руки ее не брала и до сих пор. Вот, хожу, все время, к нему на могилку и благодарю, свечки зажигаю.
Встретила я на могилке старца Выдрину Полину. Она когда была маленькая, они жили на Тафте, ходили к нему на Сондогу, не помню зачем. «У Николаюшки гостил Ливерий Семенович, они чай пили и мне дали булочку. Ливерий подвел меня к старцу под благословение, и еще он дал мне рубль. Так вот я и прожила, хлеб в доме был и на могилку ношу ему теперь булочки. А алименты, я все рублями получала, потому, что они были копеечные. Как мне Николаюшка и Ливерий благословили так и есть“.
Зажигаю свечу на могилке, идет женщина. Она работала учительницей в школе, как зовут забыла. Хотела повязать ленточку на ограду, я сказала, что не нужно этого делать. Она поведала: -»Я родилась на Сондуге. Мы сначала там жили и я ходила в школу в начальные классы. Школа от деревни была далеко, идти надо полем и лесом. Надо идти и началась гроза. Я маленькая, такая, испугалась. Стою и плачу, молнии сверкают, гром. Вдруг идет Николаюшка по дороге, погладил меня по голове: «Боишься? Это Илья Пророк, не бойся». Он меня перекрестил и сказал: — «Господь с тобою. Дождь сейчас кончится». Я и побежала, с тех пор, я никогда не боюсь грозы. А на могилку к нему всегда хожу, старая я стала, но не забываю прозорливого старца.
Мне рассказывала на могилке Карелина Апполинария Алексеевна:
«Я работала в ГПТУ – 19 завхозом. Надо отапливаться, зима, холодно, а у нас сломался насос в кочегарке, капаем, капаем, а найти поломку не можем. Капали четыре дня, время поджимает, морозы, тоже. Выхода нет, зашли в тупик. Я побежала на кладбище к Николаюшке. Старец Николаюшка помоги, подскажи – люди скоро замерзать будут. Где искать? Тупик. Помолилась, попросила, ведь с меня спросят. Иду обратно, как уж так, сама не знаю. Пришла и говорю, копайте вот здесь в этом углу. И через несколько минут нашли в этом углу, где указала. Шайба лопнула и текло. Четыре дня искали, зима, мороз, а поломка была за котлом, где нельзя было и подумать!»
Однажды зажигаю я лампадку на могилке Николаюшки. Пришла Ермолинская Ирина (г.Тотьма) и рассказала, что ее мужа старец благословил, погладил по голове и сказал: «Все моря и океаны тебе доступны будут». Он плавал на корабле и побывал во всех странах, кроме одной. И еще он 3 раза попадал в аварию на машине. Машина в смятку и восстановлению не подлежит, а он жив здоров и ни царапины. Водила его к Николаюшке мама, ему тогда было 6 лет. Он 1946 г рождения. Николаюшка уже тогда в Тотьме жил. И 6 летнему младенцу было предсказано большое будущее, которое в свое время оправдалось.
А другая женщина на могилке Николаюшки рассказала, что когда она у него была в детстве, он ее погладил по головке и сказал только: «Ивано-Франковск хороший город». Так она теперь и живет в Ивано-Франковске. Ее мужа, когда он был еще молодой послали в Ивано-Франковск организовывать лесную промышленность и так они там и остались.
Женщины сказали, что они все время ходят на могилку, и он помогает.
В прошлом году мы пели литию н могиле старца Николая 10 января 2014 г.. Отец Михаил не был еще священником. Они с семьей приехали из Кронштадта. Нынче он уже отец Михаил – иерей. Он нам потом рассказывал, что он вообще не слышал про старца и очень сомневался, правильно ли мы все делаем. Пока ждали покуда подтянутся все остальные женщины, Михаил стоял в раздумии. «Мне очень захотелось, чтобы могила показалась особенной»,- говорил за чаем Михаил. Вот, что он сказал, что во время литии в двадцати пяти градусный мороз, когда земля промерзла насквозь, из холмика могилы выполз живой паучок. Он посидел немного, послушал и ушел обратно в землю. Михаил сказал, что он очень любит паучков, ведь когда воины гнались за Иосифом – обручником, матерью Божьей с младенцем Иисусом, они зашли в пещеру, а паучки на дверях пещеры, тут же сплели паутину. Стража не прошла в пещеру, только оттого, что сюда никто не мог зайти, т.к. на дверях паутина. Отец Михаил обрадовался и успокоился.
Я, к Николаюшке на могилку все ходила, у сына Владимира нет работы. Иду, Господи да валенки купить не на что ему, пенсии то не хватает. Ходит к Николаюшке снег расчистит, надо тропинку, надо отгрести, навалит. Отказаться, не откажется. Никогда не перечил. А я и говорю, хоть бы валенки ему купить. И вы знаете на следующий день он уходит из дома, ушел в город к ребятам, и не пришел ночевать. Звонит Стаська Савин (Вали Савиной, рядом с церковью живет) и говорит, — «Вовку бы надо“ я говорю, — Ушел куда то в город.», а он и говорит – «Да валенки принес Кузьминский, они новые совсем только размер очень большой, 46 или 47, Володьке то подойдут, у него размер большой“. Вы знаете! Он видимо зашел к нему, и приходит на следующий день в этих валенках. Ни чего себе, говорю, Володя, Николаюшка то тебе валеночки послал“.
А сейчас, по молитвам Николаюшки и Владимир работу нашел и доволен.
А еще мне тетя Саша Кузнецова рассказывала: что ей с Оптиной пустыни звонил часто отец Герман, он раньше в Тотьме служил, в пятидесятые годы в Усть-Печенге. Он сделал стеклянный фонарь на могилку Николаюшки. Зажигали лампадку, люди ходили на могилку, т.к. храмы в Тотьме были закрыты. Шли с бедами, болезнями к Николаюшке. Властям это очень не нравилось, и один коммунист разбил и истоптал этот фонарь стеклянный. Сейчас на могилке фонарь цинковый. Тетя Саша сказала отцу Герману. Женщина живет рядом с кладбищем и зажигает свечки на могилке (это про меня). Позднее она мне две бутылки масла лампадного, велела зажигать лампадку, которую она мне подарила, а еще сказала, что отец Герман записал мое имя к себе в синодик и молится о р.Б. Нине и очень рад, что старец Николай не забыт».
БИБЛИОГРАФИЯ

  1. 1. Ольга Емельянова, Ольга Куксова «Дары Духа Святого». Редакция газеты «Тотемские вести». Тотьма 2015г
  1. 2. Статья М-Ю.Хрустапева «Тотемские святые» из альманаха «Тотьма. Выпуск 1», издательство «Русь» 1995 г.
  1. 3. Александр Кузнецов. Краеведческий альманах «Тотемская церковная старина» (Тотьма «Русское устье» 1999 г.)
  1. 4. I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г. Трубицина Анна


[1] Годовой отчет за 1954г печатался в Вологодской епархиальной газете Благовестник №                      7-9 2006г. стр. 45-48:
[2] 5 февраля 1930 года постановления бюро Северного крайкома ВКП (б) о ликвидации кулачества как класса в Северном крае. «Отнести контрреволюционную верхушку кулачества края к I категории и немедленно начать её ликвидацию… Конфисковать у кулаков этих районов средства производства, скот, жильё и хозяйственные постройки, предприятия по переработке, корма, семена и сырьевые запасы, а сами кулацкие семьи выселить через аппарат ОГПУ в северные необжитые районы края.
Дорога на Сондугу Журнал: Родина, №                      8, 1989 год. Автор: Владимир Куписко
[3]Дорога на Сондугу Журнал: Родина, №                      8, 1989 год. Автор: Владимир Куписко
[4] В Тотьме в прошлом веке было 16 церквей и все построены купцами.
[5] Клировая ведомость Сондугской Христорождественской Церкви за 1880г ГАВО. Ф496. Оп 4. Д. 741. Л.л. 345-350
[6] ВЕВ 1909, №                      23 стр 439.
[7] Прокопьевские чтения Сборник г.Великий Устюг 2012г. Трубицина Анна
[8] КЭБ форум Лукьянов Сергей: «Велолодочное путешествие в затерянный мир Вологодчину»
[9] Прокопьевские чтения Сборник г.Великий Устюг 2012г. Трубицина Анна
[10] Ольга Емельянова, Ольга Кускова: «Дары Духа Святого», «Редакция газеты Тотемские вести» 2015г стр 10.
[11] Ольга Емельянова, Ольга Кускова: «Дары Духа Святого», «Редакция газеты Тотемские вести» 2015г стр 9.
[12] Прокопьевские чтения Сборник г.Великий Устюг 2012г. Трубицина Анна
[13] Жена художника Сажина
[14] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. Великий устюг 2012 г.
[15] Ольга Емельянова, Ольга Кускова: «Дары Духа Святого», «Редакция газеты Тотемские вести» 2015г
[16] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. Великий устюг 2012 г.
[17] Зипун — название старинной деревенской мужской верхней одежды
[18] Борки — сборки, небольшие мелкие складки на одежде)
[19] Сажин заслуженный художник, среди его работ картина Владимирской церкви до разрушения, которая находилась на кладбище, где сейчас похоронены Николаюшка и Ливерий.
[20] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.
[21] ИИАК. — Петроград, 1916. — Вып. 61. — С. 53.
[22] Архивы ФСБ.
[23] Газета «Премьер» №                      5 (851) от 11 февраля 2014 г. «Духом и телом».
[24] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.
[25] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.
[26] Там же
[27] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.
[28] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.
[29] ТАМ ЖЕ
[30] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.
[31] Ольга Емельянова, Ольга Куксова – Дары Духа Святого Тотьма 2015 стр. 19
[32] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.
[33] Там же
[34] Ольга Емельянова, Ольга Куксова – Дары Духа Святого Тотьма 2015 стр. 20
[35] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.
[36] Ольга Емельянова, Ольга Куксова – Дары Духа Святого Тотьма 2015 стр.26-27
[37] Панагия, с изображением Божией Матери, как носят архиереи
[38] Камилавка. Наградной головной убор у священников.
[39] Служебник
[40] А теперь эту эстафету приняла Нина Николаевна Папылева и она следит за могилкой Николаюшки и постоянно зажигает на ней лампадку, вместе с лампадкой на могилке Ливерия Семеновича Дубровского.
[41] Ольга Емельянова, Ольга Куксова – Дары Духа Святого Тотьма 2015 стр. 26
[42] I МАЛЫЕ ПРОКОПИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, СБОРНИКг. ВЕЛИКИЙ УСТЮГ 2012 г.
[43] Ольга Емельянова, Ольга Куксова – Дары Духа Святого Тотьма 2015 стр. 27
[44] Ольга Емельянова, Ольга Куксова – «Дары Духа Святого» Тотьма 2015 стр. 25-26.
[45] Там же
[46] Ольга Емельянова, Ольга Куксова – Дары Духа Святого Тотьма 2015 стр. 23
[47] Сейчас там о.Феодор Конюхов восстановил часовню на месте подвигов древних монахов.
Яндекс.Метрика